Вторая молодость любви - Нелли Осипова

— На улице дождь, куда ты пойдешь? — всполошилась Сашенька. — Генрих до своего отъезда еще не раз придет к нам. Кроме того, предстоит переезд Петра Александровича — ты забыла? Мы обещали всем семейством помочь ему. Так и будешь сидеть в подполье, как заговорщица или революционерка?

— Как Саддам Хусейн, — добавил Митя.

— И по-вашему, это остроумно? Ну и веселитесь… А меня сегодня точно не будет дома, спущусь к тете Маро.

— Любопытно, как у тебя все шиворот-навыворот получается: Генрих живот заметит, а старая, мудрая женщина, тетя Маро, не заметит. Может, оставишь живот дома? — Митя, продолжая возиться со злополучной ногой, искоса взглянул на дочь.

Лицо сосредоточенно, лоб нахмурен, глаза сухие, глядят в одну точку. «Уперлась», — подумал он и безнадежно махнул рукой.

— Делай что хочешь…

Примерно за час до прихода Генриха Таня убрала с вешалки свое пальто, переставила сапоги в комнату, взяла моток шерсти и, предварительно испросив разрешения по телефону, спустилась к тете Маро.

Та, по обыкновению, встретила ее радушно, предложила накормить обедом.

— Сама я уже пообедала, а то бы составила вам компанию, Танечка.

— Тетя Маро, называйте меня на «ты», пожалуйста, даже неловко, правда, — сказала Таня, но от обеда отказалась.

— Ну что ж, на «ты», так на «ты», не возражаю… Вижу, ты шерсть прихватила, хочешь, чтобы я тебе что-нибудь связала? — спросила тетя Маро.

— Я собиралась попросить вас, если можно, научить меня вязать крючком. Вы так ловко это делаете, даже когда разговариваете! Как это у вас получается, что вы и не смотрите на вязание, а пальцы сами собой создают узор?

— Это делают за меня годы труда и терпения. У тебя тоже когда-нибудь получится.

— Неужели? Даже не верится.

— Давай попробуем начать. Раз не будешь обедать, садись сюда, на тахту, сейчас принесу крючок — и начнем.

Она принесла из другой комнаты два крючка и еще один моток шерсти.

— Я тебе буду показывать, а ты в точности повторяй все за мной. Начнем с пинеток?

Таня опешила:

— Почему с пинеток?

— Потому что младенцу теплые пинеточки, особенно собственной вязки, никогда не помешают, — невозмутимо ответила тетя Маро.

Таня молчала, пытаясь вспомнить, когда она могла проговориться соседке. Нет, такого быть не могло.

— Откуда вы знаете? — в недоумении спросила Таня, уставившись широко открытыми глазами на старую женщину.

Та обняла ее, прижала к себе, погладила своей мягкой, ласковой рукой по щеке.

— Ох, деточка, да разве я слепая?

— Но у меня живот только несколько дней всего как стал заметен. Как вы могли догадаться?

— Живота у тебя и правда не было, зато кое-что другое я заметила. Когда долго на свете живешь, начинаешь видеть и понимать то, что ускользает от глаз людей помоложе.

— Но вы ни разу ничего не сказали мне, ни о чем не спросили… — никак не могла прийти в себя Таня.

Тетя Маро засмеялась:

— Зачем спрашивать? Это доктор всегда задает вопросы, потому что ему некогда смотреть на человека — он карточку заполняет. А я спрошу, когда родится ребеночек: как ты его назвала?

— А может, ее… — задумчиво произнесла Таня. Она категорически отказывалась узнать пол ребенка и просила врача, проводившего исследование, ей не говорить, а только записать в истории болезни, или карточке, как назвала это сейчас тетя Маро.

В один из ближайших вечеров Сашенька и Митя поехали к Петру Александровичу упаковывать книги, посуду и кучу мелких, на их взгляд, ненужных вещей, на сохранении которых старик настаивал.

Петр Александрович волновался — не так-то просто на девятом десятке жизни вдруг сорваться о насиженного места и переезжать. Он беспомощно и беспокойно ходил между увязанными стопками книг, которые пирамидками стояли на полу, время от времени останавливался, поглядывал на часы, потом, видимо не в силах унять тревогу, спросил:

— Вы не знаете, почему до сих пор нет Генриха? Возможно, он вам что-то говорил. Его пунктуальность можно занести в Книгу рекордов Гиннеса, но уже прошел час, как он должен был приехать. Не случилось ли чего…

— Петр Александрович, не волнуйтесь, раз обещал — приедет. Последние дни в Москве, дела набегают одно за другим… — стал успокаивать старика Митя.

Но тот не дослушал, сказал с беспокойством:

— В наши дни с иностранцами в Москве любое может приключиться.

— Какой он иностранец! Вы бы послушали, как он шпарит русские поговорки, как сыпет остротами!

— У него и акцента-то никакого нет, — поддержала мужа Сашенька.

— Все это я знаю, однако встречают по одежке, а акцент — уже потом, к сожалению, — вздохнул Петр Александрович.

И тут раздался звонок — пришел Генрих, возбужденный, радостный, с двумя большими полиэтиленовыми сумками.

— Простите, Петр Александрович, только вырвался, даже позвонить не мог. Не сердитесь. Зато все у меня получилось!

— Все-все? — по-детски радостно спросил старик.

— Ну-у, не совсем все-все, но то, что задумывалось на первом этапе. Вот и пришлось отметить с представителями фирм это событие в ресторане. Я там кое-что прихватил и для нас, так что продолжим отмечать дома. Мить, тут по твоей части — парочка бутылок.

Митя потер руки как истинный любитель, и они удалились на кухню.

Возможно, у Генриха теплилась слабая надежда застать на кухне Таню, потому что стоило мужчинам удалиться, как улыбка и радостное выражение мгновенно исчезли с его лица.

— Таня занята, как и в воскресенье? — спросил он.

— Видимо, так, — мрачно ответил Митя.

— Понятно… Не может же человеку во всем везти. Вот с делами у меня полный порядок — все работает, как часы. А в остальном…

Вошли Сашенька и Петр Александрович.

— Мы тут с винами разобрались, а ты, Сашенька, управляйся со снедью, — сказал Митя.

— Еда несколько экзотическая, — пояснил Генрих. — Я случайно набрел на армянский ресторан в помещении Союза писателей, в крыле так называемого дома Ростовых. Потрясающая кухня и прелестное название — «Старый фаэтон». Мои фирмачи были в восторге. Мне там настолько понравилось, что я сразу же договорился устроить у них и отвальную.

— А я ждала, что соберемся у нас, — разочарованно протянула Сашенька.

— Прости, но думаю, так лучше, — с грустью ответил Генрих.

— Может, ты и прав… — задумчиво завершил тему Митя.

Генрих улетал крайне разочарованный. Его досада и обида сменились раздражением и чувством оскорбленного самолюбия. С такой страстью Таня отдалась ему, столько слов любви произнесла — и все фальшь? Если у нее есть причина отказаться от замужества, то зачем же прятаться от него, ведь он не проходимец или насильник какой-нибудь, не искатель приключений. Даже не нашла времени поговорить по телефону, попрощаться.