Прятки - Диксон Уиллоу

— Это все действительно хреново. — Он делает паузу и выдыхает, его плечи опускаются, и он как будто сжимается в себе. — Но мне действительно нужно с кем-то поговорить, а у меня нет никого, с кем я мог бы поговорить об этом. — Он опускает глаза, и его щеки еще больше краснеют. — Прости. Я не должен был этого делать.

Я уже нажимаю на кнопку микрофона, когда он протягивает руку к статуэтке, как будто собирается снова ее перевернуть.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Он замирает, затем медленно опускает руку, и осторожное выражение надежды заменяет совершенно разбитое выражение, которое побудило меня так быстро ответить ему.

— Прости, — повторяет он. — Я знаю, что это глупо, и я не должен был этого делать, но…

— Сделай глубокий вдох.

Он немедленно подчиняется, и у меня сжимается желудок и грудь от того, что он даже не задумываясь сделал то, что я сказал.

— Теперь расскажи мне, что происходит, — говорю я, когда он выдыхает.

— Я… боюсь. — Он сглатывает, его горло работает, и его кадык подпрыгивает так, что это странно привлекательно.

— Почему ты боишься? — подталкиваю я его, когда он не продолжает.

— Я не знаю, насколько ты знаешь о моей жизни и о том, что происходит, и я не имею понятия, как ты в это вовлечен, но мое чутье подсказывает мне, что ты не тот, о ком мне нужно беспокоиться. — Он смотрит в камеру сквозь ресницы.

У любого другого это выглядело бы кокетливо или флиртующе, но я вижу страх и сомнение в его взгляде.

— Твое чутье не подводит тебя, — говорю я ему. — Я не тот человек, о котором тебе стоит беспокоиться.

Он выдыхает и поднимает глаза к потолку, а все его тело расслабляется, как будто он почувствовал облегчение.

— Хочешь рассказать мне, почему ты боишься? — спрашиваю я.

— И да и нет. — Он издает небольшое фырканье, которое можно принять за смех, но в нем нет ни капли юмора. — Да, потому что мне нужно с кем-то поговорить, пока я не сошел с ума окончательно, но нет, потому что тогда ты узнаешь, насколько я испорчен. — Он морщит лоб так, что это выглядит слишком мило. — Но, с другой стороны, ты и так знаешь, насколько я испорчен, учитывая то, чем мы занимаемся. — Он качает головой, как будто физически отряхивает себя от своих мыслей, и сосредотачивается на камере. — Но если я расскажу тебе, что еще происходит, то ты узнаешь, что я сделал.

— Поможет ли, если я скажу тебе, что что бы ты мне ни рассказал, я не буду тебя осуждать?

На этот раз он слегка улыбается, когда выдыхает смешок.

— Да, ты так говоришь сейчас, но я сильно сомневаюсь, что это будет правдой, если я тебе это расскажу.

— Ты так думаешь, но помнишь, как я сказал тебе, что я злодей между нами?

Он кивает, на его лице отражается любопытство.

— Это потому, что я такой. Я не способен судить тебя, поэтому, если ты расскажешь мне, что тебя пугает, я выслушаю и помогу, если ты захочешь, но я не буду судить.

— Как это возможно? — Он наклоняет голову в сторону. — Как ты можешь быть не способен судить меня?

Я откидываюсь на спинку кресла. Я не должен ему этого говорить, и я пересекаю черту, за которую не смогу вернуться, если сделаю это, но этого все равно недостаточно, чтобы остановить меня.

— Потому что я так устроен.

Он хмурится и наклоняет голову набок.

— Что?

— Ты слышал о антисоциальном расстройстве личности?

Он медленно кивает, затем его глаза расширяются, и он, кажется, начинает понимать.

— Ты понимаешь, как это работает?

Он снова кивает, но за первоначальным удивлением у него проглядывает что-то, подозрительно похожее на интерес.

— Я не эксперт, но я уверен, что знаю основы.

Он поднимает руку, но быстро опускает ее.

— Давай, — говорю я ему. — Посмотри в интернете.

— Откуда ты знал, что я собирался это сделать? — Он достает телефон из кармана и разблокирует его.

— По твоей руке, — говорю я ему. — Ты потянулся за телефоном и остановился.

— Ты это заметил, да? — Он улыбается и смотрит на свой телефон, набирая что-то на экране.

— Я довольно наблюдательный.

Он фыркает от смеха.

— Сказал преследователь.

Я молчу, пока он сосредоточенно смотрит на экран, его глаза бегают по тексту.

Когда он поднимает глаза, его выражение лица любопытное, а не испуганное или настороженное, как я ожидал.

— Так тебе поставили этот диагноз, и это не одна из тех самодиагностик, которые люди ставят себе сами?

— Мне поставили диагноз, — говорю я ему. — Но его нет ни в одной из моих записей или медицинских карт.

— Я предполагаю, что это было сделано специально?

— Моя семья посчитала, что лучше не записывать это в документах.

— Это имеет смысл, — размышляет он. — Так тебя считают психопатом или социопатом?

— Психопатом, — отвечаю я. — Но я никогда не вписывался ни в одну из этих категорий.

— Правда? — Он снова смотрит на свой телефон. — Ты таким родился или это из-за травмы или чего-то подобного?

— Я родился таким. Мое детство было далеко не травматичным, что является одной из причин, по которой я не вписываюсь ни в одну из этих категорий. И я не единственный в семье, кто такой, так что, скорее всего, это у нас генетическое.

— Хм, — говорит он, задумчиво. — Если я спрошу, кто еще в твоей семье такой же, как ты, ты мне скажешь?

— Мой брат.

Он кладет телефон на кровать и откидывается на руки.

— Это интересно.

— Интересно? — Я не могу скрыть удивление в голосе. — Большинство людей на твоем месте бы запаниковали.

— Ты прав. — Он улыбается в камеру. — Но учитывая, что ты преследуешь меня, а я разговариваю с тобой через камеру, которую ты установил в моей комнате после того, как я видел, как ты с легкостью справилась с тремя бандитами, я не особо удивлен.

— Ты не боишься меня?

— Нет. — Он расставляет ноги и опускает их с кровати. — Раньше боялся, но теперь нет.

— Почему?

Одна вещь, которая всегда меня привлекала в Майлзе, — это его отсутствие страха по отношению ко мне или к тому, что я с ним сделал. Он всегда кажется более заинтересованным, чем напуганным, даже до того, как он узнал наверняка, что я за ним наблюдаю. И то, как он так легко принял то, что я ему только что сказал, доказывает, что он другой.

Что делает его еще более интересным.

Я мог бы солгать и рассказать ему выдуманную историю, чтобы