Заклятый друг - Нэн Джойс

Как же я не хочу отдавать её, кто бы знал, блядь. Не хочу!

В коридоре слишком тихо. И темно.

Я начинаю бояться, что она просто свалила. Бросила меня, как они.

И сквозь накатывающую малиновую пелену я рывком преодолеваю дистанцию.

Даша ещё здесь, спиной у двери в ванную.

Как же сильно я люблю эту девочку. А она меня — нет. Серёжу она любит. Она его выбрала. И уезжает с ним.

Я упираю ладонь в дверь, рядом с её головой.

И шёпотом:

— Ты позволишь мне, Чуточка? Искупать тебя.

И начинаю задирать её платье.

64. Макс

— Нет.

Моя фраза-триггер сработала. Даша так безапелляционно мне отказала.

Чёткое «нет». Безупречное. Как отрезала.

Будто каждый день после того, как я её изнасиловал, репетировала это «нет».

Потому что в тот вечер ни одного мне не сказала.

Только по имени меня называла.

Со злостью.

Умоляюще.

С обидой. Непониманием. Неверием в происходящее.

С вопросом. Страхом. Ужасом. Отчаянием. Ненавистью.

Она перебрала столько эмоциональных окрасок для моего имени. Только ни одной из них не оказалось достаточно, чтобы я остановился.

Даша пыталась ускользнуть. Найти преграду. Но это только больше вымотало её. И когда она оказалась в моих руках, была уже очень слабая.

Плакала. Дышала. Стонала.

Заливалась краской от того, что она мокрая от моих прикосновений.

И кровью. Потому что я был у неё первым.

Соболева сама удивилась тому, с какой яростью она сейчас выпалила это «нет».

Шагнула назад. Смотря мне в глаза бесстрашно. И захлопнула дверь перед моим носом.

Щёлкает замок.

Недоверие ходит за ней по пятам с самого утра. Тенью. Но Даша верила мне на слово.

Только сейчас послушала свою интуицию. И закрылась.

Я слышу, как зазвенели зубья молнии на толстовке. Зашуршали джинсы.

Чуточка раздевается за прохладной дверью, к которой я прижимаю пальцы. Будто проверяю — действительно ли заперто.

Заперто, конечно.

Утыкаюсь в прохладное дерево лбом.

Надеюсь, она теперь будет держаться подальше.

Сегодня ночью я мог бы обнимать её, лёжа на кровати.

Слышать, как замедляется её дыхание, когда она засыпает.

Ощутить, как вздрогнет её тело, когда она погрузится в глубокую фазу сна.

А завтра утром Даша ничего не вспомнит.

И я снова буду говорить ей правду.

Зашумела вода. И прохлада стала сменяться теплом.

Если мы займёмся любовью сегодня?

Никто кроме меня никогда не узнает, было это на самом деле или нет.

Завтра Соболева снова всё забудет. И этот день тоже. И даже если потом, когда память вернётся к ней, она и его вспомнит…сама себе не позволит считать воспоминание правдой — как была моей после того, что я с ней сделал.

А я? Мне на каком основании удастся откреститься?

Я построил для нас сегодня воздушный замок. И готов в нём остаться, хотя прекрасно видел, на каких гнилых сваях он держится. Рухнет уже завтра. Просто мне падать ниже некуда.

Прекрасно понимаю, что я не вывезу. Если останусь здесь с ней. Если она сделает ещё один шаг ко мне.

Я не смогу остановиться.

Оставляю ей записку на прикроватной тумбочке. И еду в лофт.

Дважды сбрасываю напряжение в душе. Но всё равно — когда закрываю глаза, вижу Соболеву. Её разгорячённое лицо, дрожью перебирающиеся по мне пальцы. И влажную розовую глубину, от вожделения которой все мои ощущения сталкиваются и разбиваются друг об друга.

Впервые ночую не там, где она. С тех пор, как забрал Дашу из больницы.

Просыпаюсь в четыре утра — любимое время Утяша, чтобы захныкать и потребовать еды.

Но вокруг тихо. И я вспоминаю, где я, и почему, и безуспешно пытаюсь снова уснуть.

В восемь утра я возвращаюсь в дом.

Чтобы начать очередной круг ада.

Даша ещё спит. Правда, на этот раз в моей постели.

Она надела мою рубашку — её красивая маленькая рука выглядывает из-под одеяла в расстёгнутом голубом рукаве.

Как объяснить ей, когда проснётся, почему она в моей рубашке?

Она ни в жизни не поверит, что сама её надела.

Соблазн продлить вчерашнюю ложь ещё более велик, чем желание лечь рядом, и просто приобнять её через одеяло.

Соболева шевельнула ногой, и одеяло сползло, открывая бедро до самых трусиков.

Неугомонная похоть сковывает и тело, и мозг.

Уже собираюсь свалить от греха подальше, но тут Даша просыпается.

Она видит меня, спокойно улыбается.

Потягивается, позволяя одеялу сползти до самого живота.

Я вижу её напрягшиеся соски под тканью моей рубашки.

И от перегрева всех моих механизмов просто опускаюсь на пол.

— Как прошла встреча? — приподнимается на локоть.

— Что?

— Рабочая встреча, из-за которой тебе пришлось вчера на ночь глядя уехать, — спускает босые ноги на пол. — Но. Я решила не ревновать. И не обижаться. И раз уж ты написал, что останешься в лофте — перебралась в нашу кровать.

— Ты… Ты помнишь, что вчера было?

Дашины глаза бегают из стороны в сторону, затем сосредотачиваются на мне:

— Да. Видимо, ты был прав, и я начинаю восстанавливаться. И, — она наклоняется ко мне и легонько тыкает указательным пальцем в грудную клетку, — не думай, что отвертишься от медового месяца. Это я тоже прекрасно помню. Ты обещал съездить сегодня и посмотреть дом, м?

65. Даша

— Ты слишком долго молчишь. Я был прав? Всё настолько ужасно? — Макс звонит по видеосвязи.

Наверное, решил, что не стоит верить мне на слово.

Его лицо на фоне зелёного деревянного домика теряет чёткость, когда облачко от дыхания выплывает перед экраном.

— Что? Ты пропадаешь? Давай по аудио, связь плохая совсем.

— Да, сейчас.

На самом деле, там очень здорово. Я несколько раз пересмотрела видео, где он идёт по дому своей бабушки, перемещаясь из одной маленькой комнатки в другую. Жилище кажется игрушечным, и даже каким-то не имеющим отношения к реальности.

Похоже на те домики, которые оформляют для фотосъёмок. Низенький пухлый сервант с кружевной салфеткой, круглый стол с рассохшейся столешницей, корзинка с сухоцветами, клетчатый пледик, узенькие окошки с двойными рамами, чугунная буржуйка без излишних узловатых узоров.

Я слышала, как скрипят половицы под шагами Арского. И отчётливо представила, как просыпаюсь в этом домике от того, что он ходит по кухне. Раскладывает цветастую посуду на стол, укрытый льняной скатертью. А чайник на плите свистит, и пар устилает окна мутной влагой.

И мне понравилось то, что я представила.

Поэтому, когда Макс перезванивает, мне не приходится ему врать:

— Там даже лучше, чем я