Праведные клятвы - Киа Кэррингтон-Рассел

— Но я не возьму твои деньги на это, — предупреждаю его. — Ты забыл, что у меня уже есть большая часть твоих денег?

— У тебя только крохотная часть моих денег, Хани.

— Вполне достаточная, чтобы начать бизнес. — Я высовываю язык, и он смеётся, как будто совсем не собирается сдаваться.

Я раскладываю пасту по тарелкам и пододвигаю его порцию к нему. Дав ему вилку, я наблюдаю, как Доусон сразу же начинает есть. Он закрывает глаза, тихо стонет от удовольствия, затем смотрит на меня.

— Выходи за меня.

Я смеюсь и машу на него рукой, прежде чем взять себе тарелку и сесть рядом. Пока я сажусь, он уже съел половину.

— Ресторан нужен обязательно. Но если ты печёшь так же хорошо, как готовишь, тогда и пекарня — это идеально.

— Да? — сама не понимаю, почему спрашиваю. — Может быть.

Затем улыбаясь, наконец сама пробую пасту.

ГЛАВА 45

Хани

Доусон забирается ко мне на кровать, и я толкаю его плечи, а затем перекидываю ногу через его бедра, чтобы оседлать его. Он смотрит на меня, и я нежно целую его в губы, не торопясь ощущать его вкус. Мы оба обнажены, и такое ощущение, будто прошла целая вечность с тех пор, как мы были вместе в последний раз, хотя это было всего несколько дней назад.

Чувствую его твердость между ног, но пока не беру его. Я трусь об него вверх и вниз, давая себе необходимую стимуляцию, а его руки сжимают мою задницу. В наших прикосновениях есть неспешность. Новый тип исследования друг друга. Снова смотрю на его грудь, мое внимание привлекает татуировка.

— Когда ты сделал эти татуировки? — спрашиваю я.

— Хани, — рычит он.

— Ох, заткнись. Я знаю, ты считаешь мои вопросы милыми.

Он хватает меня за волосы и оттягивает мою голову назад, чтобы поцеловать меня в шею. Я смеюсь.

— Я думаю, что многое в тебе милое. Но я не разделяю идею расспрашивать о прошлом, когда мой член находится всего в нескольких дюймах от того, чтобы войти в тебя.

Я посмеиваюсь, когда он отпускает мои волосы и хватаю его член, направляя его к своему входу. Но потом останавливаюсь. Его руки сжимаются на моих бедрах, когда он рычит.

— Обещай, что расскажешь после?

— Ты меня шантажируешь? — усмехается он.

Я уже над его кончиком, прежде чем отстраняюсь. Он ворчит. Касаюсь его губ своими губами.

— Думай об этом как о сделке, — шепчу я.

— И это ты говорила, что не разбираешься в бизнесе, — говорит он с усмешкой. — Обещаю. А теперь трахни меня, Хани.

Я смеюсь, когда он крепко сжимает мою задницу, прежде чем шлепнуть по ней. Я чувствую жжение от отпечатка его руки, но это только подстегивает меня. Наши поцелуи приостанавливаются, но наши губы не отрываются друг от друга.

Я приподнимаюсь чуть выше, пока не чувствую его у входа, а затем скольжу вниз, толкая его полностью внутрь себя.

Доусон стонет мне в рот, прежде чем прикусить мою губу, и я стону от наполненности. Начинаю двигаться, прежде чем успеваю об этом подумать. Одна часть меня хочет двигаться быстро, чтобы чувствовать его везде, а другая — не двигаться, пока он глубоко во мне, чтобы ощутить с ним связь.

Решение, с которым я боролась, принимают его руки, и он тянет мою задницу вверх и вниз, раскачивая меня на своем теле.

И это хорошо.

Действительно хорошо.

Чувствовать, как он скользит во мне, когда я полностью контролирую ситуацию, но он руководит движениями, слишком хорошо.

Будет ли каждый наш секс ощущаться так же?

Потому что с ним у меня ни разу не было плохого опыта. Даже когда я потеряла девственность, поначалу это было потрясающе, но под конец мне стало больно, что было ожидаемо.

Не могу удержаться, и продолжаю двигаться, сажусь и сжимаю свою грудь.

— Блядь, ты прекрасна, — говорит он, и когда я смотрю вниз, я обнаруживаю, что он наблюдает за мной. Я кладу руку ему на рот, а он хватает мой палец губами и сосет его.

Я скачу на нем до беспамятства, испытывая то же желание заставить его кончить, и он кончает в меня. Я испытываю удовлетворение от этого. От осознания, что могу доставить ему такое удовольствие. Что мы можем разделить этот момент. Это заставляет меня чувствовать себя сильной и сексуальной.

Мы представляем собой горячий, потный беспорядок. Наше дыхание — это лишь резкие движения воздуха в легких. Поворачиваю к нему лицо, наши головы лежат на одной подушке, и смеюсь.

Он откидывает назад мои волосы.

— Над чем ты смеешься?

— Честно говоря, не думаю, что смогу когда-нибудь этим насытиться.

Рука Доусона замирает, обводя линию моей челюсти. Я чувствую, как в нем что-то меняется, прежде чем он продолжает движение. И это приятно, почти как если бы меня погладили.

— Точно. Ты должен рассказать мне историю об этом. — Я указываю на татуировку. Вряд ли кто-то подозревает, что она скрывается под его одеждой.

— Ты хочешь спросить об этой, а не о той, что возле моего члена в виде твоих губ?

Я пожимаю плечами.

— Там я присутствовала.

Он шутливо выдыхает.

— Это не очень приятная история, Хани, — говорит он, задумчиво откидывая назад мои волосы.

Я хватаю его за руку.

— Перестань пытаться показать мне только хорошие стороны. Я хочу знать о бородавках и обо всем остальном.

Его губа поднимается в забавной улыбке.

— У меня нет бородавок.

— Ты уклоняешься.

Он вздыхает.

— Однажды я подумывал удалить ее лазером. Я был молод, когда набил ее. Злой на весь мир и на то, что со мной сделали. Думал, что татуировка сделает меня… не знаю… страшнее… может быть, менее желанным.

Я хмурюсь.

— Почему тебе хотелось быть более страшным или менее желанным?

Он отводит взгляд, и это первый раз, когда он от меня отворачивается. Я глажу его по щеке, и нежное прикосновение возвращает его ко мне. Он, кажется, не решается продолжить, но я ничего не говорю, медленно и терпеливо вытягивая из него все, что можно.

— Когда мне было пятнадцать лет, меня насильно привели в индустрию. Меня и мою мать.

Я хмурю брови.

— Когда ты говоришь «индустрия»…

— Мы занимались проституцией. Мне было пятнадцать, когда меня впервые заставили взять клиента. У нас не было денег, и моя мать связалась не с теми людьми. А в качестве оплаты они взяли не только ее, но и сказали, что у меня