Летящая на пламя - Лаура Кинсейл

— Я вылил на него пять ведер воды. Но все бесполезно. Скорее всего ему нечего нам сказать.

Оба бандита взглянули на Олимпию, и у нее потемнело в глазах от ужаса.

— Вставай, — приказал ей Бакхорс.

Она повиновалась, хотя колени ее подкашивались, а ноги были ватными.

— Развяжи ее и запри обоих в какой-нибудь каюте. — Бакхорс махнул рукой Колу, а затем обратился к Олимпии: — Я хочу, чтобы ты поставила этого ловкача на ноги к рассвету. Он должен быть в полной форме, слышишь? Я поручаю это тебе, сестренка.

Ее провели в каюту убитого старпома, расположенную напротив кают-компании. Сквозь открытую дверь на нее падал свет. Олимпия села на койку и начала растирать свои опухшие запястья. В дверной проем она видела, как Кол разрезал веревку, которой Шеридан был привязан к стулу, валявшемуся сейчас на полу. Шеридан перевернулся на спину, приподнялся на локтях и снова закашлялся. Чтобы поднять его на ноги, потребовались усилия трех человек. Он стоял, чуть покачиваясь, несколько мгновений, пока Кол не втолкнул его в каюту старпома, где Шеридан упал на койку рядом с Олимпией. Бандит рывком закрыл дверь.

Они оказались в полной темноте. Олимпия слышала тяжелое дыхание Шеридана, его хриплый надрывный кашель, чувствовала прикосновение его влажного тела к своему бедру.

Она встала, пошарила в темноте и зажгла на ощупь масляную лампу. Мерцающее пламя озарило все помещение тусклым светом.

Шеридан лежал на боку, поджав ноги. По его телу пробегали судороги. Он открыл глаза и вытянул руки, сжимая и разжимая пальцы, как будто хватался за воздух. Затем он уткнулся лицом в постель, и его начало рвать водой. Наконец он затих, тяжело дыша. Через некоторое время Шеридан, с трудом опершись на дрожащую руку, чуть приподнялся и позвал сиплым шепотом:

— Принцесса!

Олимпия стояла у стола, глядя на него: его била мелкая дрожь, мокрые волосы прилипли ко лбу.

— Вы заслужили это, — прошептала она зло. — Заслужили, слышите?

Он тяжело вздохнул.

— Плохо, — пробормотал он глухо и еле внятно, чуть не упав навзничь.

— Ненавижу! — произнесла Олимпия с жаром. — Грязный, мерзкий, подлый обманщик. Вор. Предатель. Свинья!

Шеридан покачал головой и попытался то ли засмеяться, то ли что-то сказать, но вновь закашлялся. Затем он протянул к девушке руку и, взяв ее за запястье, потянул к себе, приглашая сесть рядом.

— Я же предупреждал вас, — просипел он.

— Оставьте меня в покое! — Олимпия вырвала руку.

— Принцесса, — он закрыл на мгновение лицо руками, — принцесса, я им ничего не сказал.

— Ублюдок, — бросила она ему.

Он поднял на нее взгляд, в котором светилось такое недоумение и горечь, что на мгновение Олимпии стало стыдно.

— Я ничего не сказал им, — прохрипел он. — Я мог бы сказать… и тогда бы они не…

Его снова начал бить кашель. Олимпия зло прищурила глаза.

— Я презираю вас.

Он пришел в замешательство и некоторое время растерянно моргал, на его бровях и ресницах все еще блестели капельки воды.

— Вы не понимаете. Вы… не знаете…

— Я все понимаю, — сказала она и снова оттолкнула его руку, протянутую к ней. — Вы думаете, что, поскольку вы не предали меня в очередной раз, я ужаснусь тому, что они сделали с вами. Мне действительно следовало бы пожалеть вас. Но я не чувствую ни капли жалости. Я ненавижу вас до глубины души, «сэр» Шеридан. Я ненавижу взс до такой степени, что мечтала бы быть на месте одного из тех, кто избивал вас.

Он долго смотрел на нее. Растерянность и замешательство постепенно исчезли с его лица, густые ресницы опустились, а губы сжались в одну суровую линию.

— Хорошо, я все понял, — проговорил он. — И приму это к сведению в следующий раз.

— Встаньте, если можете! — резким от усталости голосом воскликнула Олимпия. — Вы испортили одеяло.

Он бросил на нее испепеляющий взгляд, исполненный затаенной обиды, — словно мятежный Люцифер, вынашивающий новые опасные замыслы, — но подчинился ее требованию. Шеридан с трудом встал с койки, из груди его вырвался хрип, и он, согнувшись в три погибели, зашелся в приступе сильного кашля. Затем, немного отдышавшись, он снял с постели мокрое одеяло и бросил его в угол. Проходя мимо Олимпии, Шеридан заглянул в стоявший рядом с ней шкафчик.

— Одеял больше нет, — сообщил он, тяжело дыша. — Вы не будете возражать, ваше, черт бы вас побрал, высочество, если я воспользуюсь одеждой этого несчастного малого? — И, снова закашлявшись, Шеридан начал рыться в шкафчике. — Или вы хотите, чтобы я умер от холода за все совершенные мною злодеяния?

— Мне все равно. Делайте что хотите. Шеридан покачал головой.

— Нет, вам не должно быть все равно. Если я заболею или умру к рассвету, наш общий друг Бакхорс вынет из вас душу, дорогая сестричка.

Олимпия закусила губу, пытаясь убедить себя в том, что, несмотря на смертельную обиду, нанесенную ей на Мадейре, Шеридан в данных обстоятельствах является, по существу, ее единственным защитником. Однако ненависть ее была сильнее рассудка.

— Вы все равно не сможете вести этот корабль, потому что вы скорее всего вовсе не Шеридан Дрейк. Я не удивлюсь, если узнаю, что вы убили настоящего Дрейка еще до прибытия в Норфолк и стали выдавать себя за него.

Шеридан прислонился спиной к шкафчику и откинул голову назад. Большая капля упала с его волос на ключицу, и он поежился.

— Думаю, у вас есть возможность выяснить все это со временем, если вы захотите, — промолвил он слабым голосом, ему было, по-видимому, нехорошо. Внезапно лицо Шеридана покрылось мертвенной бледностью и окаменело, его колени подкосились, и он, захрипев, стал медленно сползать вдоль шкафчика на пол, схватившись за живот.

У Олимпии сжалось сердце от жалости и сочувствия к нему. Она не привыкла быть жестокой и, наверное, испытала бы жалость даже к змее, если бы та выглядела такой же несчастной.

Впрочем, он и был самой настоящей змеей в ее глазах.

— Вот, возьмите. — Она сняла свой плащ и накинула его на плечи Шеридана, сидевшего на полу.

Он сразу же закутался в пего, судорожно вцепившись руками в ткань с такой силой, что побелели костяшки пальцев, и тут же замер, уткнувшись лбом в колени. Казалось, Шеридан даже не дышал.

Через некоторое время он откинул голову, привалившись затылком к шкафчику, и начал глубоко дышать, испытывая, по-видимому, некоторое облегчение.

— О Боже, — пробормотал он. — Как бы я хотел, чтобы все это наконец кончилось.

Олимпия нахмурилась.

— В чем дело? — спросила она. Он еле заметно пожал плечами.

— Ничего страшного, ничего такого, что могло бы огорчить вас. Просто очередной приступ боли — остаточные явления после разговора с вежливым мистером Бакхорсом, — медленно сказал он. — Впрочем, сейчас уже все прошло. Однако, скажу прямо, это довольно неприятно, когда тебе льют воду через нос.