Валтасаров пир - Роксана Гедеон

– Сюзанна, неужели вы…

– Т-с-с! – Я приложила палец к губам. – Нельзя, чтобы нас услышали дети. Все давно спят… Идите за мной и ничего не спрашивайте.

Да и что было спрашивать? Он и так все понял.

В спальне было немного прохладно, но руки Франсуа казались такими горячими, что я вся пылала. Пальцы сами развязывали пояс пеньюара. С тихим шелковистым шелестом упала к моим ногам муслиновая ткань. Я переступила через нее, протягивая руки, и встретила жадные, теплые объятия Франсуа.

У него было худощавое, но сильное и мускулистое тело, казавшееся в рассеянном свете ночника почти черным, и Господь Бог сполна наградил его мужскими достоинствами. Франсуа был страстен и нетерпелив, он мало обращал внимания на мои желания, но сейчас это нетерпение мне льстило – оно доказывало, как он желал меня и как долго ждал. Я многое готова была стерпеть ради этого… В том состоянии, в каком я находилась тогда, боль и радость сливались воедино, а наслаждение рождалось уже от того, что он прикасается ко мне. Он был мой, а остальное было не важно.

Ночник вскоре погас, а мягкие обюссоновские ковры надежно заглушали исступленные стоны, раздававшиеся этой ночью в спальне.

6

За окном едва-едва светало. Камин за ночь погас, и было немного холодно. Набросив на себя ночную кофту, я встала, чтобы каминными щипцами расшевелить тлеющие поленья. Появились тоненькие язычки огня, затем пламя заплясало сильнее, и я некоторое время грела руки у камина. Потом подошла к окну и чуть приподняла занавеску.

Было не больше семи часов утра. Темнота понемногу рассеивалась, и молочно-белый туман полз по земле, сливаясь с глубоким голубоватым снегом. Фонари горели очень тускло. Молочницы и те еще не появились. Жемчужно-розовая заря робко поднималась над Парижем, красноватым перламутровым светом заливала небо, и ее первые отблески падали на колокольню церкви Сен-Рок, театр «Комеди Франсэз» и Пале-Рояль. Крыши домов плавали в розовом тумане.

– «Молю, взойди, заря, веселье мне даря, из мрака предрассветного тумана», – прошептала я одними губами.

Мне стало холодно, и я вернулась в постель. Пора было будить Франсуа, если я не хочу, чтобы служанки застали его вместе со мной. Приподнявшись на локте, я заглянула ему в лицо.

Он спал. Спал, как и все мужчины, утолив свою страсть. Они все почему-то считают, что выполнили Бог знает какую трудную работу… Да, прошедшая ночь была бурной. Я тоже устала, но уснуть не могла. Может быть, сон пришел бы ко мне, если бы Франсуа, прежде чем уснуть, взял на себя труд сказать, как он восхищен мною и какую радость я ему подарила. Всего несколько слов… Мне вдруг пришло на ум, что даже граф д'Артуа на это не скупился. И я чувствовала себя нужной, желанной, а не брошенной и использованной.

Я грустно улыбнулась. Граф д'Артуа мне не нужен, а вот этот человек, спящий сейчас в моей постели, необходим мне как воздух. Я люблю его вместе с его недостатками. Если он захочет остаться таким, я не возражаю. Если он изменится к лучшему, я буду любить его вдвое больше.

Я откинулась на спину, погрузила пальцы в волосы, провела рукой по губам – они чуть распухли от его яростных поцелуев. Да, я сама себе удивлялась… Он был невнимателен. Больше того, я ни разу не почувствовала того захлестывающего, остропронзительного и долгого удовольствия, которое знала с графом д'Артуа. Мой любовник был куда быстрее меня, и я не успевала за ним, а он не считал нужным меня ждать. Кажется, этого было достаточно для разочарования. Изабелла де Шатенуа, например, никогда бы не захотела продолжения такой связи, она превыше всего ценила свои удовольствия. А вот я была счастлива. И это чувство было тем сильнее, что я не могла его объяснить.

Франсуа нужен мне… И он мой. Произнеся эти слова шепотом, я рассмеялась.

Он едва слышно шевельнулся. Я с некоторым страхом ожидала его пробуждения. Не станет ли он таким, как прежде? Может, ту нежность, которую я чувствую к нему, снова затопит лед обиды? И вообще, не пожалею ли я о том, что поступила так смело и так… опрометчиво?

Он проснулся очень быстро, так же, как и уснул, и, улыбаясь, склонился надо мной, сжимая в объятиях.

– Вы не спите? О моя дорогая девочка в тюльпане.

Я почувствовала облегчение. Он говорил так нежно, как раз так, как я мечтала. Наши губы встретились, и поцелуй был ласков и короток, как у людей, которым пора расставаться.

– Девочка в тюльпане? Что же это значит?

– Ничего, любовь моя. Это просто мои фантазии. Я буду называть вас Сюз, хорошо?

– Хорошо, – удивленно прошептала я. – Как быстро вы изобретаете названия и имена.

– Мало-помалу вы узнаете и другие мои достоинства. Не состою же я из одних недостатков.

– Но я не пытаюсь анализировать вас и ваши качества раскладывать по полочкам.

– Что ж, не скрою, для меня это очень лестно.

– Но почему же все-таки «девочка» и «тюльпан»? Улыбаясь, он снова поцеловал меня в губы.

– Потому что…

Франсуа не успел договорить. С нижнего этажа донеслось громкое звяканье звонка, а потом, когда веревка, видимо, оборвалась, – не менее энергичный стук в дверь. Испуганная, я приподнялась на локтях.

– Что это у вас за ранние гости, Сюз?

– Не знаю. Это может быть только…

Я предпочла не договаривать: догадка была слишком досадной. Насторожившись, я прислушивалась к тому, что происходило внизу. Стук не умолкал, но никто не шел открывать. Вместо этого я услышала тяжелые шаги на лестнице. Кто-то подошел к двери и тихо-тихо зашептал:

– Мадам, проснитесь! Проснитесь, моя ласточка, не то вы попадете в очень скверную историю.

Я узнала голос Маргариты и подбежала к двери:

– Кто это, черт побери, приехал? Эмманюэль?

– Да, мадам. Вы не одни?

– Не одна. Мне надо как-то вывести отсюда адмирала…

– Слушайте-ка! Я задержу вашего мужа еще минут на пять. А уж вы делайте в это время что хотите. Больше я вам ничем помочь не могу…

Она намеренно медленно стала спускаться по лестнице. Я бросилась к Франсуа:

– Приехал мой муж. Вам нужно как-то уходить отсюда. Вы не представляете, какую сцену он устроит, если у него будет хотя бы малейшее подозрение!

– У вас хорошая горничная, – произнес Франсуа, поспешно одеваясь. – А этому недоноску, вашему мужу, я бы охотно свернул шею.

Он одевался быстро, по-военному, и через две минуты уже был готов. Тем временем Маргарита, подойдя наконец к двери, рассерженно спрашивала, кто это рвется в дом в столь ранний час.

– Франсуа, ваш плащ и шляпа остались внизу… А на улице так холодно… Да и сможете ли вы спуститься со второго этажа?

– Пустяки. Мне только унизительно убегать от этого сопляка.