Месть женщины среднего возраста - Элизабет Бушан

Это было произнесено настолько фальшиво, что я начала дрожать. Так много времени было уделено этому вопросу. И все зря.

– О Натан. Теперь ты понимаешь, что делал? Придумал огромного черного фантома. – Я вонзила ноготь в подушечку большого пальца. – Теперь ты веришь, что тогда, в самом начале, Хэл все же исчез? Он ушел, потому что я была счастлива. – Я сверлила собеседника взглядом. – С тобой, Натан.

Натан поморщился.

– Я никак не мог отделаться от подозрения, что ты думаешь о нем, а не обо мне. – Он помешал кофе и отставил чашку. – Это неправда. Сначала все было в порядке, но когда ты вышла на работу, мне казалось, что таким образом ты пытаешься сообщить мне, что несчастлива.

– Натан, мне просто хотелось работать головой. Я не собиралась что-то менять в наших с тобой отношениях.

– Наверное, это было естественно. – Он вздохнул. – Тогда я начал задумываться о своей жизни, и потом…

– Что потом?

– Я встретил Минти.

– И у нее не было прошлого?

Он пожал плечами:

– Но зачем ты о нем заговорила?

– Ничего подобного.

– Ты рассказала о Хэле Минти. А она рассказала мне. Это меня подстрекнуло, и все началось заново.

Я в ярости проговорила:

– А тебе не приходило в голову, что Минти нарочно тебе рассказала? Что она хотела, чтобы ты все понял превратно?

– Ни к чему выходить из себя.

Автомат зашипел и выдал струйку кофе. Посетители заходили и выходили. Я уронила голову в ладони. Видимо, из мимолетного упоминания, незначительного признания выросло нечто большее.

– Натан, прошлое есть у всех.

Я подняла голову. Натан пристально смотрел на меня. Он медленно протянул руку и коснулся моего плеча; его ладонь скользнула по груди. – Старый жест, который я так любила. – Он так к тебе прикасался?

Я отвернулась.

– Роуз. – Натан вернулся к своей формальной офисной манере. – Я очень жалею об этой проблеме с Хэлом. Наверное, все произошло потому, что я плохо умею говорить о таких вещах, а его было так удобно и легко использовать… Я использовал воспоминание о нем.

Я закрыла глаза.

– Как ты мог?

– Все мы совершаем глупости. Даже ты, Роуз. – Натан взял портфель и извлек из него стопку бумаг. – Я составил списки… наших вещей и указал, как их следует поделить. Возьми и посмотри, со всем ли ты согласна. Я готов пойти на переговоры. Также придется поговорить о доме. – Он пододвинул мне бумаги. Я опустила глаза.

Мне следовало бы сказать: «Пожалуйста, давай подумаем еще раз. Давай попробуем начать все заново». Принимая эти списки, я смирялась с концом наших с Натаном отношений.

– Пожалуйста, посмотри бумаги, – холодно произнес он.

Хрупкое равновесие исчезло. Что-то между нами прекратило существовать, и я не могла вернуть его обратно. Очевидно, я сделала глупость. Я не заметила, что мы с Натаном расходимся в разные стороны. Мы достигли той стадии, когда люди принимают друг друга как должное, но вместе с тем не были достаточно сильны, чтобы этого не опасаться. Наши острые углы притупились, и я прекратила пытаться установить равновесие… точнее, я не позволяла Натану меняться, таким образом загнав его в ловушку и перекрыв кислород.

Я протянула руку и взяла списки. Стулья и диван отходят к нему. Зеркала и голубое кресло остаются мне.

– Я не уверена, – проговорила я. – Мне нужно посмотреть. – Я взглянула на Натана. – Я еще не готова.

Он заерзал на табурете.

– Конечно, не торопись.

– Спасибо. – Его маленькая уступка меня утешила, она была как соломинка, за которую можно ухватиться, и я подумала, что в будущем, возможно, мы сможем видеться и говорить мирно.

И тут я все испортила. Меня озадачило состояние рубашки Натана: она была плохо выглажена. Я потрогала жеваный воротник.

– Разве у вас с Минти нет утюга?

Натан раздраженно отодвинулся.

– Минти не очень-то умеет гладить. Сегодня ее очередь… и я пытался научить ее… ну, знаешь, как гладить рубашки.

– Неужели? И что сказала Минти?

Кажется, Натан пришел в замешательство.

– Когда я объяснил, что главная хитрость – вести утюг от кокетки наружу, она швырнула в меня рубашкой.

– Что поделать – свободный дух.

Он щелкнул замком портфеля.

– Сначала женщины говорят одно, потом требуют прямо противоположное. Они хотят, чтобы их замечали, требуют почитания. Когда же получают его, то обвиняют нас в изнасиловании или страшном посягательстве на их права. Они говорят, что хотят видеть нас свободными и хотят свободы для себя, и мы, слабаки, им верим.

– О боже, – ахнула я. – Ненадолго же ее хватило.

Страшно злые друг на друга, мы соскользнули с неустойчивых барных табуретов и разошлись в разные стороны.