Цветок забвения - Мари Явь

— Соблазняю? — Я медленно выпрямилась, и он качнулся назад. Может, мой голос не так уж и слаб, как я думала. — Так это называется у вас, во Внешнем мире, где вы всё делаете в угоду собственной корысти? Если я скажу это луне или закатному солнцу, то я тоже буду их… соблазнять?

— Хватит повторять это слово! — прохрипел он.

— Думаешь, я нуждаюсь в этом? Такой, как ты — может быть, но не Ясноликая Дева. — Я снисходительно улыбнулась. — Мужчина, ты можешь сделать свой голос тихим и мягким, ты можешь попытаться сделать свои руки нежными, но это просто дешёвая подделка, по сравнению с тем, чего может добиться Дева одним взглядом. Мне не нужно никого и ничего соблазнять.

— Я же предупредил, чтобы ты…

— Мне покоряется всё по собственному желанию. Я могу сказать «на колени», и ты падёшь. Слёзы могут наполнить мои глаза, и ты умрёшь уже через секунду, — повысила я голос, оскорблённая его непочтительностью. — Что такое «соблазнение» по сравнению с этой силой? Кто ты по сравнению со мной?

Он тяжело дышал. Это было натуральное противостояние, пусть даже со стороны происходящее выглядело безобидно.

— Я такой же отшельник, как и ты.

— Ты недостоин называться отшельником, Старик.

— Я Старец.

— Только я очнулась, а ты уже успел попрать все заветы, которые отшельники должны соблюдать свято. И что ещё хуже, ты заставил и меня их нарушить. Ты похитил Деву и осквернил её. Ты — тот, кто не смеет даже смотреть на меня.

— "Похитил"? "Осквернил"?! Я спас тебя!

Я огляделась, задерживая взгляд на ящике. Он был таким же маленьким и непримечательным, как я себе и представляла. На крышке висели обрывки трёх сдерживающих печатей.

— Вот как выглядит «спасение» в понимании мужчин? Ещё больший плен.

— Это не плен, а убежище! Самое безопасное место в мире, — процедил он, правда, стараясь не смотреть на меня. — Можешь не говорить, я знаю, что ты жила в других условиях. Но твоего дома больше нет. То, что от него осталось, выглядит ничуть не живописнее этого места. А твои подруги? Все они убиты. А ты жива, потому что я прятал тебя. Десять. Грёбаных. Лет.

Боль, которая пронзила сердце вместе с этими словами, не сбила с ног только потому, что это не было новостью.

— Ты ожидаешь благодарности, Старик?

— Зови меня Илай.

— Ты ожидаешь благодарности, — подтвердила я. — Но заслуживаешь лишь смерти. Тебя могли убить как отступника твои же братья. Тебя могли бы убить мои сёстры, мстя за меня. И уж, конечно, все права казнить тебя имеет любое Дитя, ведь сам Мудрец дал им власть судить людей Внешнего и Внутренних миров. А ты согрешил и там, и здесь: убийца, мародёр и из-вра-ще-нец.

— Добавь ещё, что я вообще-то должен был сам сдохнуть, ведь Старцы так долго не живут.

— То, что ты до сих пор жив, — подвела итог я, — означает, что твой грех передо мной — самый страшный. И мне судить тебя.

— Меня убьёт мой собственный «меч»? — усмехнулся он, не показывая страха. Как истинный отшельник, которым он вообще-то не являлся. — Какая ирония.

Я вдохнула. Слова стекли с моих губ вместе с горячим дымом.

— На колени!

В тишине приглушённо звучала музыка с нижних этажей, смех и возня из соседних комнат.

Я ждала.

Никогда прежде техники не срабатывали с задержкой, но, очевидно, в случае с отшельниками на сиюминутный результат не стоило рассчитывать.

Мужчина не двигался. Вместо того чтобы послушно рухнуть на пол, он замер, прислушиваясь к себе. После чего медленно перевёл взгляд на меня — словно был удивлён даже больше моего тем, что не подчиняется.

— Преклонись, — повторила я настойчивее, но увидела в ответ лишь улыбку злого торжества.

Откинув курительную трубку, я быстро подошла к запылённому зеркалу, что стояло в углу комнаты, будто оно могло дать мне ответ, почему силы покинули меня.

Моя внешность не изменилась. Я была такой же, как и десять лет назад, темнота и время не изуродовали меня, как я того опасалась. Мои глаза горели, совсем не соответствуя тому бессилию, что я чувствовала внутри. Пусть даже один из них был по-настоящему беспомощен, абсолютно слеп. Но я была такой с младенчества, вторжение Датэ тут ни при чем.

Женщину, родившую меня, убила гроза, а меня — младенца на её руках — ослепила наполовину. Я выжила чудом. Как и всякую сироту Восточной империи меня отнесли в святилище. Жрицы отдали меня Девам, которые посчитали цвет моих глаз идеальным для обучения высшему мастерству. Только со временем стало известно, как сильно они прогадали. Я оказалась порченой, и это в мире, не допускающем дефектов — особенно в зрении. Но изгнать меня они не могли.

Продолжая разговор об изъянах? Мои волосы похвалили лишь однажды, когда я обрезала их почти под корень. Сейчас они были заплетены в простую косу, которая доставала почти до ягодиц. Топорная мужская работа.

Распуская её, я вспомнила, как другие, умелые руки мастерили причёски из моих недостойных такого старания волос, украшая их цветами в счастливое время Песни и Танца.

Пропустив пальцы сквозь густую копну, я придирчиво себя осмотрела. За исключением этих недостатков, я была истиной Девой. А значит, дело в золоте.

Повернувшись к мужчине, я поняла, что всё это время он наблюдал за мной. Казалось, смотреть на меня тайком привычно для него. Он делал это на протяжении десяти лет. Но, в то же время, стоило мне взглянуть на него, и он торопился отвернуться.

— Встань на колени, Старик, — приказала я мягко. Он даже не подумал. — Не сопротивляйся. Твоя гордость ничего не значит для меня. Твоя сила ничего не значила для Девы, даже когда принадлежала первому из вас. Признай это, склонись.

Я уловила напряжение в его лице. Он нахмурился и стиснул челюсти, и я подошла ближе, снимая на ходу цепочки, кольца и браслеты. Мужчина следил за тем, как украшения со звоном падают на пол.

— Да-да, там твоё место. Ты падёшь, как и это твоё золото, ценность которого ты преувеличиваешь так же, как и собственную силу. — Я кинула ему под ноги последнее кольцо, приближаясь почти вплотную. Он был очень высоким. Он возвышался надо мной. — Встань на колени и почитай меня. Может быть тогда, я тебя помилую.

Его взгляд скользнул по моему телу, сверху вниз, и остановился между ног. Его почтительность,