Цветок забвения - Мари Явь

— Мой третий меч… — повторил мужчина. — Нет. Я слишком дорожу им. А вот Датэ своим оружием привык раскидываться…

— Ты сумел его обезоружить? Серьёзно?

Он успешно переключил её внимание. Вновь зазвучали шаги по полу. Женщина подошла совсем близко ко мне, и я затаилась. Послышался шорох ткани… а потом через ряд отверстий в крышке в ящик проник тусклый свет: она сняла вещи, которые были второпях брошены сверху.

Боги, я всё-таки вижу!

Ничего конкретного, на самом деле. Доски потолка, под которым клубился дым. Мне захотелось увидеть больше, всю картину целиком, хотя минуту назад я не смела рассчитывать даже на это.

— Что ж, согласна, этот меч достоин королей. Трудно представить, как выглядит оружие, которым ты по-настоящему дорожишь. — Она повозилась и в итоге резко выдохнула. — Почему я не могу достать его?

— Видишь символы на ножнах? Это защитная печать. Только я могу его использовать. — Когда она заявила, что нечестно скрывать от неё и это оружие, мужчина сказал: — Это опасная игрушка. Лезвие может разрезать даже проклятую печать, что говорить о женской коже.

— Ты поставил печать на меч, который может разрезать любую печать? — уточнила она, но он не ответил. Может, кивнул или пожал плечами. — А чем докажешь, что он принадлежал именно Датэ?

— Посмотри на рукоять. На знаки на навершии.

Она подошла ближе к свету, отгораживая меня от него.

— Красиво. Это цветок мака и… какая-то ветка. Что это значит?

— Я не спрашивал. Но такие же знаки он носит на своих ладонях.

— Носит?

— Шрамы. Калеки берегут свои боевые шрамы, это их дар богу. Они психи, повёрнутые на боли. Но Датэ выделяется даже среди своих. В бою его задеть невозможно, поэтому он режет себя сам и превращает шрамы в узоры, словно хочет…

Он осекся.

— Что? — спросила она.

— Не знаю… Словно хочет обезобразить себя. Он поставил себе шрамы даже на веки и рот.

— Разве шрамы не главное украшение мужчины?

— Ага. Даже ты согласилась бы, что он перестарался с этим.

Она рассмеялась, а я подумала, что при всей своей нелепости в этом есть что-то логичное. Ведь только раны — достойное таких монстров «украшение».

— А на тебе шрамов почти нет, — заметила женщина. — Не подумай, ты мне и таким очень нравишься.

— Старцы — лучшие телохранители. Любая царапина компрометирует нас.

— Значит ты хороший боец?

— Более-менее.

— Или ты вовсе не боец, а обычный мародёр, как и говорили солдаты внизу. Я не расстроюсь, если признаешься.

— Признаюсь? — Теперь уже он рассмеялся. Необычным, хриплым, низким смехом без намёка на веселье. Таким… мужским. — Я никому и никогда не исповедовался так, как тебе здесь. Мне больше не в чем признаваться.

— Разве? Ты до сих пор отказываешься показывать, что у тебя в ящике.

— Да, ведь как ты и сказала, это мой козырь. Я использую его только в крайнем случае.

— Но печати на ящике срезаны. Значит, ты его уже открывал сегодня.

— По требованию пограничной охраны, которая приняла меня за мародёра.

— Неудивительно. Ведь то, что они увидели там…

— Было последним, что они увидели в своей жизни, — закончил за неё мужчина тоном, который не оставлял сомнений — это правда. Пусть его и принимали за вора и убийцу, на самом деле он был намного хуже.

Но, несмотря на его слова и творящееся здесь безумие, женщина капризно выдала:

— Сплошное разочарование.

— Лучше и не скажешь.

— Знаешь, я ведь пошла с тобой лишь потому, что рассчитывала увидеть твой третий меч.

— Иди сюда, я тебя с ним как следует познакомлю.

Высокий, озорной смех перешёл в стон блаженства. Что бы он там ей ни показал, это отличалось от «сплошного разочарования», запертого в ящике. Она что-то счастливо зашептала, а я подумала, что не могла бы так радоваться, даже выбравшись отсюда. Хотя, проклятье, сколько времени я провела в тюрьме, которая была скроена по мне, будто одежда, прилегая, не допуская ни лишнего движения, ни вздоха? И открывали её не за тем, чтобы позволить мне хотя бы каплю свободы, а чтобы показывать худшим из людей. Демонстрировать мужчинам.

— Пожалуйста… пожалуйста, скажи… что ты обычный мародёр, — пролепетала она сбивчиво.

— Зачем?

— Если ты и вправду Старец… один из тех мрачных импотентов, сторонящихся женщин… то я не представляю, каков в постели отшельник, не ограниченный собственным бессилием или целибатом.

— Таких не бывает.

— Таких, как ты? — Не дождавшись ответа, она согласно застонала. — Не останавливайся…

Думаю, кровать они всё-таки сломали. В этом и был весь смысл их нелепого общения — вести себя как можно более шумно и разрушительно. В то время как я старалась не издавать ни звука…

Нет уж.

Пошевелившись, я подняла ладони и расправила пальцы. Упершись в крышку, я надавила со всей силы и сдвинула её в сторону. После чего отстегнула все фиксирующие моё тело ремни.

Скрежет и звон заглушили звуки бурного, самозабвенного веселья. Помешали им. В наступившей тишине, я с наслаждением, чувствуя, что и правда не делала этого уже десять лет, вдохнула полной грудью, наполнила лёгкие воздухом с примесью чего-то… незнакомого. Всё, что меня окружало было обратной стороной того, к чему я привыкла. Свечи горели тускло, в комнате было затхло, а я сама была голой. Но, когда я повернулась к парочке, то поняла, что такая «форма одежды» соответствует этому месту.

За исключением того, что на мне были оковы — желтовато-лунного цвета, украшенные резьбой и разноцветными кристаллами. Их было так много, одни обвивали горло широким обручем, другие спускались между грудей хрупкими на вид цепочками. На запястьях, на щиколотках, на каждом пальце — на мне было так много металла, что я с трудом поднялась на ноги.

Двое наблюдали за мной с одинаковыми выражениями на лицах, и это делало их почти похожими. При том, что они были абсолютно разными. Женщина. Мужчина.

Так вот как ты выглядишь.

Это казалось неправильным — смотреть на него вообще и особенно такого… после многолетнего забвения именно на него, но я решила подойти и изучить его повнимательнее.

Неуклюже покачнувшись, я переступила через борт ящика.

Женщина вскрикнула.

— Я переборщила с дозой, или ты тоже её видишь?

— Не смотри на неё, — приказал мужчина, хотя