Несчастные девочки попадают в Рай - Кэрри Прай

— Каштанка! Беги сюда, девочка! — позвала я собаку, выйдя на слабоосвещенное крыльцо.

Через секунду Каштанка была уже у моих ног и ныряла носом в миску с пюре.

Ночное небо укрылось мелкими звёздами. Луна превратилась в идеальный круг. Деревья замерли, будто уснули после тяжелого дня. Лепота.

Я вдохнула вечерний воздух полной грудью и все внутри меня затрепетало. Но особую сказочность вечеру добавила красивая мелодия, и это не было моим воображением. Звуки гитары доносились из соседнего двора. Сладкое любопытство не заставило себя долго ждать.

Едва нажимая на траву, я проскочила к сетчатому забору и замерла.

На крыльце, склонившись над черной гитарой сидел парень, тихонько перебирая пальцами струны. Он чуть заметно шевелил губами то ли в песне, то ли заучивал аккорды. Тусклый свет попадал на его светлые волосы, которые челкой спадали на глаза. Красивое лицо не выражало ни одной эмоции, словно не умело.

Магическим образом все мои конечности задеревенели — я не могла сдвинуться с места. Плавная мелодия ласкала уши, а глаза любовались необычной красотой. Мне казалось, что вот-вот кожа на спине разойдется и оттуда покажутся крохотные крылышки.

Мне было четырнадцать, и я не умела противиться чувствам. Не умела мыслить рационально и легкомысленно отдала частичку своего сердца незнакомцу.

В какой-то момент парень поднял глаза, посмотрел на меня в упор и тут же вернулся к гитаре. В его мимолетном взгляде не было ни капли интереса — будто он знал, что за ним наблюдают.

— Чего уставилась? — неожиданно выдал он, нахмурив брови. Его пальцы застыли на струнах. Казалось, парень дал мне время, чтобы убраться.

Кожа покрылась стыдливыми мурашками. Оскорбившись его тоном, я на скорости нырнула в дом. Ватные ноги донесли меня до комнаты, а трясущиеся руки заперли дверь.

Вот и все. Моя любовь закончилась так же быстро, как и началась.

Лежа на матрасе, я мирилась с горящими щеками и надеялась, что загадочный парень меня не запомнил.

Я слышала его тихий голос. Вслушивалась в песню, но боялась подойти к окну.

Час, два, три — я так и не поняла, сколько продолжалась его игра, но она закончилась. Стало грустно. Единственным, что теперь нарушало тишину, был скрежет веток деревьев о крышу и стук моего сердца.

Я навсегда запомнила эту песню:

Ты не пой соловей возле кельи моей,

И молитве моей не мешай соловей.

Я и сам много лет в этом мире страдал,

Пережил много бед и отрады не знал.

А теперь я боюсь и судьбы, и людей,

И, скорбями делюсь с тесной кельей своей…

Глава#3

Наутро, из окна рисовалась весьма интересная картина.

— Деда, Пашка опять обоссался! — предупредила я, глядя как несносный братец, в надежде высушить свои трусы, ракетой носиться по двору. Наивный мальчуган решил, что избежит позорного выговора.

— Эх, гаденыш! — Внизу послышался грохот посуды. — Теперь еще и матрас сушить! Ей богу, хоть ведро к жопе привязывай!

Вместо того, чтобы отправиться на прогулку с первым пением петухов, я перерывала комнату, дабы найти свой выходной платок — подарок мамы. Погода была пасмурной, и платок послужил бы мне отличной накидкой, но он словно растворился.

— Да уж, хозяйство вести — не хреном трясти! — приговаривал на весь дом дедушка. — Пашка, где тебя носит?!

Я с грустью посмотрела на свое отражение в пыльном зеркальце. Русые волосы с неестественной волной полагалось снова заплести в косу — дедушка запрещал ходить с распушенным. Бледно-зеленые глаза отдавали краснотой от недосыпа, а глубокая вмятина на щеке от подушки не сойдет и до вечера.

Влетев в старое платье с цветными треугольниками, я спустилась на кухню. В нос ударил запах пригоревших яиц.

— Помощь нужна? — для приличия поинтересовалась я.

Стоя у печки, дед возился с завтраком.

— Не-а, Златка, — отказался он. — Иди, гуляй. А Пашке передай, чтоб далеко не убегал. Научу его дрова рубить. Хоть толк с него будет.

— Хорошо. Передам.

Выйдя во двор, я искала глазами брата, но обнаружив его, закричала:

— Куда полез, дурень?!

В одних трусах и тельняшке, он обезьяной висел на заборе, собираясь перелезть на соседний двор.

— Я грушу хочу, — бубнил он, перекидывая ногу через колючую сетку. Закинутые на забор тряпки попадали в траву. Казалось, что еще немного и неустойчивая конструкция попросту рухнет.

От дурноты голова закружилась.

— Какую еще грушу, олух? — поджав губы, прорычала я.

— Соседскую. У них полное ведро. А я из-за тебя, вообще фруктов не нюхаю.

— Я тебе сейчас так понюхаю…

Убедившись, что нас никто не видит, я подбежала к брату и схватила его за ногу.

— Слезай, — приказала я сквозь зубы. — Сейчас же.

Мои пальцы вонзились в его тонкую щиколотку.

— Пусти, Зося, — сморщившись в лице, потребовал он. — Никто пропажи не заметит.

— Или ты спускаешься… или гореть твоей заднице от дедовского ремня.

— Ну, сестричка, пожалуйста!

Я сделала строжайшее лицо и принялась считать:

— Раз, два…

Мальчишка опечалено вздохнул.

— Ладно, ладно. Только отпусти. Я сам слезу.

Я отпустила его ногу, задрала голову к небу и протяжно выдохнула. И за что он мне?

Пашка лихо спрыгнул на землю, только вот на землю соседскую. Белобрысая шевелюра козликом поскакала по огороду.

— Пашка! — взвизгнула я и припала лицом к забору. — Вернись!

Пятилетнее подобие на человека бесстрашно прополз в чужой сад, нырнул в зеленое ведро и достал спелую грушу.

— Опля!

— Паша, назад, — вполголоса позвала я, в страхе что его заметят, но братец, почувствовав себя первоклассным воришкой не спешил возвращаться.

— Злата-вата, гуталин. На носу горячий блин, — пританцовывал идиот с набитым ртом.

Стыд и страх сковали меня. Отвернувшись, я стала молиться, чтобы хулиган вернулся незамеченным. А главное, чтобы дед этого не видел. Отчасти я была виновата в том, что происходит.

— Ай! Ой!

— Попался!

Когда за спиной послышался посторонний голос, мое сердце дрогнуло. Сглотнув, я обернулась.

— Пусти, — корчился от боли Пашка.

Парень, державший братца за ухо, не щадил сорванца. Извиваясь, Пашка на цыпочках водил хороводы вокруг соседа.

— Пустить? — усмехнулся парень, а потом отвесил ему смачного пенка. — Ты хоть знаешь, что за воровство бывает? А, матрос?

— Всего лишь груша. Жалко, что ли?

По всей видимости, Пашка не