Гонки на выживание - Хилари Норман

– Когда они начнут оперировать?

Кровь тяжко стучала и пульсировала у нее в висках, словно соревнуясь наперегонки с тонким и беспорядочным писком монитора, отмечавшего сердцебиение Андреаса.

– Точно еще неизвестно. Кровопотеря большая, сначала нужно сделать несколько переливаний.

Он лежал без сознания. Если не считать длинной, багрово-красной ссадины на лбу, густо обработанной антисептиком, и уродливой трубки, выходящей у него изо рта и закрепленной пластырем на щеке, других повреждений не было видно. Казалось, он спит.

– А где доктор?

Медсестра подошла и мягко взяла ее под руку.

– Доктор ждет вас, синьора. У себя в кабинете.

Андреас не вписался в поворот во время тренировочного заезда. Машина несколько раз перевернулась, но каким-то чудом не загорелась, поэтому его сумели осторожно вырезать автогеном из красного «Мазератти», но обе ноги и тазовые кости оказались раздробленными, а об обширности и характере внутренних повреждений можно было пока только догадываться. После многочисленных переливаний крови последовала серия хирургических операций.

Больничные коридоры казались бесконечными и совершенно одинаковыми: дезинфицированные, покрытые линолеумом полы, ослепительно белые стены и потолки, распятия на каждом повороте.

Она позвонила Роберто, и он заверил ее, что скоро приедет. Ей стало немного легче при мысли о том, что он будет рядом с ней. Она сама себе казалась привидением, плывущим по морю болезни, боли и страданий. У нее было такое чувство, что, если она остановится, если забудется хоть на несколько минут, Андреас перестанет бороться, исчезнет из ее жизни навсегда, словно его никогда и не было, и тогда от него ничего не останется, кроме фотографии с момента победы в Монреале на стене в нью-йоркской квартире. Ничего. Ни единой его частицы больше не будет. Не будет ребенка.

До несчастного случая на автодроме Андреас почти не испытывал страданий. Физическая и душевная боль приходит к нам разными дозами: от небольших, легко забывающихся недомоганий и дискомфорта до чудовищных и непоправимых терзаний. Если бы страдания были лучше организованы, распределены по постепенно возрастающей шкале, возможно, люди знали бы, чего им ждать, и им было бы легче переносить боль. Но боль, перенесенная Андреасом за первые месяцы после аварии в Монце, казалась настолько несоразмерной с его человеческими возможностями, что ему не хотелось даже открывать глаза по утрам. Зачем? Чтобы убедиться, что он еще жив? А стоит ли? Поэтому через какое-то время, несмотря на все усилия жены и отца, он попросту перестал бороться и часами лежал неподвижно в добровольно навязанном самому себе оцепенении.

– Отнесись к этому как к им лично изобретенному способу обезболивания, Али, – сказал Теодор Салко, хирург-ортопед, взявший на себя уход за Андреасом после его возвращения на Манхэттен, стараясь ободрить Александру.

Этот разговор происходил между ними в ранний послеобеденный час одного из первых дней декабря в квартире Алессандро после того, как она со слезами позвонила ему и попросила о помощи.

– Я стараюсь, – сказала она, – но иногда это становится просто невыносимым.

Они спустились по узкой винтовой лестнице на нижний этаж и вошли в небольшой кабинет, где Александра в последние дни проводила большую часть времени.

– Хочешь выпить, Тео?

Салко ослабил узел галстука и снял пиджак.

– Я бы сейчас все отдал за чашку кофе, Али.

Она слабо улыбнулась.

– Идем на кухню, я включу кофеварку.

Кухня была единственным помещением в доме Алессандро, в обустройстве которого Андреас принимал личное участие. До аварии он исправно играл роль домашнего повара всякий раз, когда они были в Нью-Йорке, поэтому расположение кухонной мебели и утвари отражало его практичное и деловое отношение к готовке.

Александра наполнила кофейник холодной водой, отмерила ложкой нужное количество молотого кофе и высыпала его в контейнер, а затем щелкнула включателем. Салко сел возле стойки бара и похлопал по соседнему высокому табурету. Она села рядом с ним.

– Физиотерапевт утверждает, что Андреас вскоре должен встать на ноги, – тихо сказала Александра.

Салко кивнул.

– Но я также слышу его утверждения о том, что Андреасу не хватает силы воли… – Опять губы у нее задрожали. – Что он не прилагает стараний. Что многие люди, перенесшие более тяжелые травмы, на этом этапе уже начинали ходить.

– И это тоже правда.

– Сколько еще, Тео? Как долго еще это может продолжаться?

– Что именно ты имеешь в виду?

– Когда наконец Андреас добровольно встанет и начнет делать упражнения?

Салко неопределенно пожал плечами.

– Упражнения трудные. Болезненные.

– Я знаю, что они болезненные, черт побери, Тео! Но мы оба знаем, что дело не в боли! Почему мой муж лежит там наверху, как мумия, с закрытыми глазами? Неужели только из-за боли? – Она схватила его за руку. – Когда он наконец захочет помочь самому себе? И что я должна сделать, чтобы помочь ему?

Он криво усмехнулся.

– Для начала отпусти мою руку. Она мне еще понадобится для операций на этой неделе.

– Прости. – Александра смущенно покраснела. – Я сегодня сама не своя.

– Тебе не за что извиняться, Али. Ведь мы друзья, не так ли? Столько времени проводим вместе… И предполагается, что у меня есть ответы на все вопросы.

– Но у тебя их нет, верно? – спросила она еле слышно.

– Я же не психиатр. – Салко взглянул на нее с сочувствием.

– А ему нужен психиатр?

– Возможно. Но не сейчас. Со временем.

– Когда он узнает наверняка, что больше не сможет водить машину?

– Он сможет водить машину. – Салко снова пожал плечами. – Ему очень повезло. Он мог погибнуть или остаться на всю жизнь прикованным к инвалидной коляске.

– Как Руди…

– Кто?

– Наш друг. Он был великим гонщиком, пока его не парализовало. – Александра покачала головой. – Андреас никогда не понимал, как можно так жить. Он был не в состоянии понять, какое это чудо – иметь и не потерять такую силу и волю к жизни.

– Я же тебе сказал, Андреасу повезло. Ему сказочно повезло, но до поры до времени он не сможет этого понять, и ты от него этого не жди. Главное – это чтобы ты понимала.

– Обо мне можешь не беспокоиться, Тео. Но если Андреас не сможет реально претендовать на участие в следующем мировом чемпионате, думаю, он никогда не поймет, как ему повезло. – Александра бросила на хирурга умоляющий взгляд. – Я иногда думаю: может, соврать ему? Сказать, что он сможет снова участвовать в гонках, если приложит старание?