Развод. Я не прощаю измен - Натали Лин

Морщусь. Я не жду никого. Родители после развода со мной не разговаривают. Они сочли, что подобным решение я их оскорбила, но меня это не задевает. Я сделала то, что считала правильным, и до сих пор так считаю. Это моя жизнь. И только мне решать, какой она будет.

Откладываю ручку и иду открывать, не глядя в глазок. Возможно, соседка. Я отодвигаю задвижку, открываю дверь и воздух выбивает из легких. Весь мой новый, хрупкий покой разбивается вдребезги.

На пороге стоит Ирина.

Она выглядит… не так, как в прошлый раз в магазине. На ее лице нет ни капли того наглого, сытого благополучия. Лицо бледное, без косметики, под глазами синяки от бессонницы. В руках скомканный платок. Она кажется меньше, съежившейся.

— Оль…, — её голос дрожит. — Мы можем поговорить?

Во мне всё сжимается в тугой, холодный комок. Отвращение подкатывает к горлу кислой волной. Я хочу захлопнуть дверь. Но что-то в её растерянном, почти детском виде останавливает меня. Не жалость. Любопытство. Холодное, хищное любопытство.

— Говори, — отвечаю я ровно, не приглашая ее войти, перегораживая проход своим телом.

Она заглатывает воздух, её пальцы мнут платок.

— Он… После суда он… не просто изменился. Он стал холодным. Как лёд. Говорит, что я… что я стою ему семьи. Что из-за меня он теперь мужик, который не смог сохранить свой брак, — она всхлипывает, и это звучит неправдоподобно жалко. — А ведь он сам хотел нашего ребенка. Он ухаживал за мной. Мы столько времени проводили вместе, а теперь все изменилось. Ваш развод, который я так ждала, чтобы мы наконец-то начали жить как семья, случился, и вместо долгожданного счастья все рухнуло. Оль, я… я не думала, что всё будет так.

Я смотрю на неё. Смотрю, как она пытается выдавить из себя слезы, и чувствую, как внутри застывает каменная, абсолютная тишина. Ни гнев, ни боль. Пустота.

— И что ты мне предлагаешь? Хочешь, чтобы я тебя утешила? Пожалела?

— Я…

— Ты сделала свой выбор, Ира, — говорю я, и мой голос звучит спокойно, почти бесстрастно. — Теперь живи с ним. Каждый из нас отвечает за свой выбор. Ты не думала обо мне, когда ложилась с ним в кровать. Так почему я сейчас должна тебе сопереживать?

— Но ты не понимаешь! — в её голосе прорывается нотка старого, привычного нажима. — Ребёнок! Наш сын растёт в этой… в этой токсичной атмосфере! Он всё чувствует! Кем он вырастет?

Вот оно. Козырь. Ребёнок. Давление на самое, казалось бы, больное. Но это место во мне уже не болит. Оно покрыто твёрдым и нечувствительным шрамом.

— Ты предлагаешь мне пожалеть тебя? — спрашиваю я, и в голосе появляется лёгкий, ядовитый сарказм. — Женщину, которая сознательно разрушила мою семью? Которая считала, что получит моего мужчину, статус, деньги? И теперь, когда получила его истинное лицо в комплекте, прибежала к жертве за утешением?

Она отступает на шаг, словно не ожидала такого поворота.

— Я… Я просто хочу…

— Я знаю, чего ты хочешь. Ты хочешь, чтобы я взяла на себя твоё облегчение. Чтобы я сказала: “Всё в порядке, Ирочка, я тебя прощаю, мы обе жертвы одного негодяя”. Чтобы, возможно, я поговорила со своим бывшем мужем. Но нет, — я делаю шаг вперёд, и она отступает. — Тебе я могу сказать только спасибо. Спасибо, что показала мне истинное лицо моего мужа. А теперь живи. Живи с тем, что ждёт вас дальше, — я берусь за ручку двери, готовая закрыть её. — И поверь, — добавляю я, глядя ей прямо в мокрые, испуганные глаза, — он ещё покажет себя. Во всей красе. То, что ты видишь сейчас — это только начало.

Её лицо искажает обида, злость, бессилие. Слезы мгновенно высыхают. В её взгляде вспыхивает знакомая мне искра презрения и высокомерия.

— А ты… ты стала совсем черствой, Оль, — шипит она, срываясь на шёпот. — Неудивительно, что он от тебя сбежал. Ты не женщина. И ты сгниешь в своей злобе в полном одиночестве.

Слова должны ранить. Но они отскакивают от каменной поверхности внутри меня, как горох от стены.

— Уходи, — говорю я просто, без интонации. — Не приходи больше. Никогда.

Я закрываю дверь. Медленно, не хлопая. Слышу за ней её прерывистое дыхание, потом быстрые, удаляющиеся шаги по лестнице.

Возвращаюсь на кухню. Рука сама тянется к чашке с кофе. Беру её. Кофе уже почти остыл. Я допиваю его. Горький, холодный осадок на языке кажется удивительно уместным.

Ни тремора, ни слез, ни жалости. Только холодная, ясная уверенность. Она пришла не за прощением. Она пришла за жалостью. Но у меня ее нет. Для нее нет и никогда не будет.

Мое несчастье осталось в прошлом. А её только начинается. И я не собираюсь держать ей свечку.

Возвращаюсь к ноутбуку. К цифрам, к графикам, к холодной, железной логике бизнеса. Это мой новый щит. И он надежен.

На экране замерла лекция о перераспределении долей в уставном капитале. Я нажимаю “продолжить”. Голос диктора, спокойный и безэмоциональный, снова заполняет тишину. И это звук моего нового мира. Моей новой жизни.

Глава 42

Оля

Телефон на столе вибрирует. Отрываюсь от экрана с терминами и цифрами.

“Михаил”.

Беру трубку.

— Привет, Оль. Насколько я помню, сегодня у тебя нет работы над моей иконой. Так?

— Так и есть, — говорю я, отрывая взгляд от ноутбука. — Сегодня у меня долгожданный и, к слову сказать, заслуженный выходной.

— Надеюсь, ты свободна? Или у тебя уже есть планы?

Я смотрю на экран, где замер кадр с объяснением дивидендной политики. Голова тяжелая, мысли путаются. Это наверное десятый урок за день. Тело и мозг просят передышки.

— Я свободна. И, честно говоря, устала от цифр.

— Тогда, может, составишь мне компанию? — его голос звучит тепло, без давления.

— С радостью. Куда мы отправимся?

— На открытие одной галереи. Думаю, тебе там должно понравиться.

Галерея. Слово падает в тишину, как камень в воду, и кругами расходится по забытым чувствам. Я так давно никуда не выходила. Не на деловую встречу, не в суд, а просто… в мир. Его предложение звучит как глоток свежего, прохладного воздуха, которого я жажду. Это какая-то острая, внутренняя необходимость.

— Правда? — мой голос звучит