Береговая стража - Дарья Плещеева

Утром Санька завтракал в обществе Келлера.

— У тебя озабоченный вид, сударь. Здоров ли ты?

— Здоров, — отвечал Санька, — но обо мне в театре сильно беспокоится одна особа. И я хочу дать ей знать о себе.

— Пиши записку, — велел Келлер, — наш человек отнесет и передаст в собственные руки.

Тут-то Санька и растерялся. Он был известный грамотей — делал в каждом слове по две-три ошибки, а запятые не признавал вовсе. Впрочем, в береговой страже он почитался за человека образованного — как-никак, весь «Письмовник» прочитал и «Сказки» Аблесимова. Перо в руки он брал очень редко — а если бы не младший братец, ради которого дома держали чернильницы с перьями, то и не вспомнил бы, когда в последний раз вывел пару строчек.

К счастью, Санька вспомнил, что никогда не писал Федьке записочек, а, значит, она не знает его почерка. То есть самому маяться не обязательно.

Он продиктовал Келлеру послание такого смысла: я-де безопасен, нахожусь в надежном месте и сыскался покровитель, который поможет привести дело к благополучному исходу.

— Кому передать? — спросил Келлер, изложив слова так, как полагается человеку вежливому.

Санька задумался. Если напрямую Федьке — посланец, вернувшись, донесет, что у румянцевской приятельницы на роже черти горох молотили. А было же с ней условлено, что посредницей станет Малаша, та хоть прехорошенькая…

— Фигурантке Маланье Тихоновой. И спросить ее потихоньку, как там, в театре, что обо мне говорят…

— Будет исполнено.

Келлер вышел, пропадал минут десять, вернулся и сказал, что записка отправлена.

— А теперь собирайся, сударь, в гости.

— Куда?

— К госпоже Лисицыной.

По Санькиной физиономии Келлер понял, что дама подопечному не слишком понравилась.

— За все платить надобно, — сказал он. — Тебя из неприятностей вытащат, а ты послужи — дело-то несложное, махать за ветреницей.

— Какая она ветреница? — удивился Санька. — В ее-то годы?

— Она у нас шалунья, — загадочно ответил Келлер. — Ты по роже не суди, она по амурной части такое выделывает, тебе и не снилось. Слушай — она станет тебя зазывать на свой вечерний прием, искокетничается, ты не соглашайся, выдумай что-нибудь. Скажи — в иное место зван, к знатным особам. Она учнет делать тебе авансы. Тоже держись стойко.

— Это будет нетрудно, — буркнул Санька, страх как не любивший крупных грудастых дам.

— Но намекни — может быть, когда-нибудь…

— Когда рак на горе свистнет.

— Шутить я не хуже твоего умею, — сообщил Келлер, — а то и получше. Мне за шутки деньги платят. Эта госпожа Лисицына, коли с умом за дело взяться, поможет нам побольше узнать про убийство Глафиры Степановой… Я не вру, чтобы тебя к ней в постель таким манером загнать. Как раз в постели тебе делать нечего. И знаешь почему?

Санька совсем растерялся. Такая новость — а Келлер бубнит со скучным видом! Можно ли ему верить?

— Не знаешь… Растолкую. Наша госпожа Лисицына притворяется, будто страстно любит супруга. Надо сказать, удачно притворяется, вашим театральным лицедейкам бы у нее поучиться. А сама бегает ночью к кучеру — парень он видный. Ублаготворяет, надо думать, знатно. Коли ты сразу к ней под одеяло прыгнешь, может статься, окажешься тому кучеру недостойным ривалем. И она сразу на тебе большой дубовый крест поставит.

— Это почему ж недостойным?!

Санька знал, что Анюта весьма им довольна, и сильно обиделся.