Кто чей сталкер? - Tommy Glub

— Темочка? Это ты?

— Я, мам.

Мама Артема — невысокая, круглолицая, но стройная, и такая домашняя, красивая, в фартуке, о который вытирает руки.

— Заходите! Разувайтесь, тапочки вон, нет, не эти — папины, вот гостевые…

Гостевые тапочки. Разноцветные, в корзинке. Потому что сюда приходят люди. Потому что здесь ждут…

— Мам, это Ника. И Арс.

Она смотрит на меня — быстро, цепко. Материнский рентген проходится по мне и я пару секунд стою как вкопанная. А после она улыбается мне, словно я прошла проверку.

— Ника! Проходи, солнце. Проходи, скорее! — говорит и показывает внутрь, будто мы знакомы сто лет. Переключается на Арса, глаза чуть расширяются — потому что Арс это Арс. Высокий, красивый, в дорогой куртке, с лицом человека, которого звали на прием, а привезли… Домой. — Проходите, ужин почти готов! Голодные? Конечно, голодные!

Поток слов, из которого не выбраться. Несет нас на кухню, попутно снимая с остолбеневшего… нет, охреневшего, Арса куртку — он не успевает возразить.

Кухня небольшая. Примерно как у Арса, чуть меньше может. Дом видно и изнутри новый, но без излишеств. Видно, у мамы Артема есть вкус. Стол, четыре стула, часы, телевизор напротив стола. Скатерть — белая, с ручной вышивкой, где ровно каждый крючок идеален до невозможного.

— Пирог яблочный, курица с картошкой, оливье, компот. Или чай? Или кофе? У нас растворимый, Темочка говорит, что это не кофе, но другой не люблю, он мне горький, а папе нельзя…

— Чай, — отвечаю я. — Спасибо. Все пахнет невероятно.

Расцветает. Морщинки у глаз собираются в лучики — и я понимаю, откуда у Артема та улыбка. От нее.

Папа Артема — противоположность. Тихий, высокий, с такими же серыми глазами. Входит, кивает, садится. Не суетится, не болтает. Но вежливо здоровается, знакомится и помогает нам расположиться.

Курица — золотистая, с чесноком и розмарином. Картошка рассыпчатая и очень сливочная. Оливье с курочкой, и оно одно из лучших, что я ела…

Мама накладывает щедро, не спрашивая. Арсу — двойную, потому что «мальчик худой». Он смотрит на гору еды с лицом человека, которому вручили Нобелевскую и он не знает, за что. Артему тоже подсыпает, пока мне просто предалагает, приговаривая, что сейчас девушки следят за фигуркой, так что я могу брать сколько хочу, но пихать она не будет…

Я едва держусь.

— Ешьте. Потом разговоры, — говорит после первой рюмки домашней настойки.

Едим молча. Потому что когда так вкусно — разговаривать преступление. Откусываю курицу и закрываю глаза.

— Нравится?

— Очень.

— По бабушкиному рецепту! Темочка обожает, правда?

— Мам. Не называй меня Темочкой при людях.

— Ты мой Темочка, и мне плевать на людей.

Арс давится смехом, прикрывается салфеткой. Шепчет мне на ухо: «Темочка». Пинаю под столом.

Мне так хорошо на этой кухне, что боюсь дышать…

Когда Артем ставит уже в четвертый раз рюмку на стол, а мои щеки начали гореть от выпитой настойки, он набирается смелости. Смотрит на маму, на папу, на меня, на Арса.

Вдох.

— Мам. Пап. Хочу рассказать кое-что. Ника — не просто подруга. И Арс — не просто друг. Мы вместе. Втроем. Я и Ника. Арс и Ника. Мы вместе. Это не шутка, не временно… Нам поодиночке плохо. Серьезно. Живем вместе, у Арса, третью неделю. У него своя квартира, но если вдруг что, мы с ним заработаем и на свое. Если его родители не примут и выгонят. Вы вторые, кто узнал о нас.

Тишина.

Нож для пирога лежит на столе — мама положила, не заметив. Папа неподвижен, рюмка все еще в руке.

Не дышу. Арс рядом каменный, бедро прижато к моему.

Мама переводит взгляд на Арса. На меня. Я выдерживаю, хотя внутри трясет.

Потом — на Артема.

— Ну… Вы хотя бы счастливы?

Так просто… И внутри что-то ломается, трескается… Всего лишь одна фраза и все, что мы думали, рассыпалось…

Не «как ты мог». Не «что люди скажут». Не «собирай вещи».

«Вы хотя бы счастливы?»

— Да, мам. Счастливы. По правде говоря, мы с Арсом несколько лет были врагами, наши компании не очень ладили. Но ради Ники и ее спокойной жизни… Мы помирились и смогли вместе строить отношения.

Секунда. Две.

— Тогда ладно.

Берет нож. Режет еще кусок. Кладет Арсу.

Моргаю часто, отворачиваюсь к окну.

Арс под столом сжимает мою руку. И его пальцы холодные.

Папа допивает чай.

— Тем. Выйдем на минуту.

Они уходят в комнату. На кухне остаемся я, Арс и мама.

Она смотрит на наши руки — переплетенные, на столе. Мы забыли спрятать. Или нам больше и не нужно…

— Ника. Давайте чаю? Как раз заварился…

— Да. Пожалуйста.

Наливает. Арсу тоже. Он берет чашку — рука чуть подрагивает. Мама видит. Ничего не говорит. Пододвигает пирог.

— Ешь. Яблочный. Свежий.

Он смотрит на нее — и в его глазах такое, что хочется обнять его и никогда не отпускать. Потому что я знаю когда ему в последний раз чужая мама накладывала пирог и говорила «ешь». Никогда.

— Спасибо, — тихо, хрипло.

— На здоровье, деточка. Вы сказали, что мы вторые… Ника, первыми были твои родители? Как они отреагировали?

— Они выгнали меня из дома…

— Боже мой… Девочка, — она кладет на мою руку свою ладонь. — Знай, моя дорогая, что родители всегда должны принимать выбор детей. Как бы сложно не было. Как бы нам не нравилось. Но это ваша жизнь и вам еще нужно столкнуться со стольким… Вы выбрали нелегкую тропку, но я уверена, что мы должны поддерживать наших детей, а не становиться еще одним врагом. Так что… Если вам нужно будет, приезжайте оба ко мне. Я вас приму. Всегда.

Артем возвращается через десять минут. Один. Из комнаты — негромкий телевизор. Папа словно переваривает.

Садится. Лицо спокойное, но глаза чуть красные. Смотрит в остывший чай.

— Что сказал? — шепотом.

— Что видит, что у нас все серьезно. Что если у Арса будут проблемы с семьей — он поговорит. И с твоим отцом тоже. Сказал — ему нетрудно. Что родители должны знать, что их дети в порядке.

Замираю.

Папа Артема готов позвонить моему папе. Чужому человеку. И сказать: ваша дочь в порядке, о ней заботятся…

Прощаемся уже далеко за девять.

Мама обнимает Артема — долго, крепко. Потом меня — неожиданно мягко.

— Приезжайте. Когда хотите.

Сует контейнер — большой, тяжелый.

— Пирог. Курица. Салат. На завтра вам хватит.

— Вы не должны были…

— Должна. Вы молодые. Не