Кто чей сталкер? - Tommy Glub

— Десять, — поправляет Артем.

— Что бы ни случилось — тебе есть куда вернуться.

Дорога занимает сорок минут. Метро, пересадка. Смотрю в темное стекло на свое отражение: бледное лицо, сжатые губы. В глазах что-то новое — не страх, не решимость. Как перед прыжком в воду. Знаешь, что будет холодно, и все равно шагаешь.

Репетирую.

«Мама, я встречаюсь с двумя парнями. Они хорошие. Я счастлива.»

Прямо. Честно. Самоубийственно. Но правда.

Наш двор. Подъезд. Поднимаюсь пешком — мне нужны эти две минуты…

Звоню в дверь, пытаясь совладать со своими мыслями и чувствами.

Шаги — быстрые, почти бегом. Дверь распахивается.

Мама.

У нее такое лицо, что на секунду хочется развернуться. Не злое. Страшное. Белое, с красными пятнами, с глазами, в которых — не контроль. Ужас. Чистый материнский ужас.

— Вероника, — выдыхает.

Хватает за плечи. Втягивает. Обнимает — жестко, больно, вцепившись в свитер. Руки трясутся — не от злости. От облегчения. Она думала, что не вернусь. Думала что-то хуже.

— Где ты была?! Я обзвонила всех — Лизу, деканат, больницы!

— Мам, я в порядке…

— В порядке — это когда ты дома! А не бог знает где, без телефона!

— Телефон забрала ты.

Тишина.

Хватка слабеет. В глазах — мелькает вина. Быстрая, которую она тут же давит.

— Я забрала, потому что ты…

— Потому что увидела, как я разговариваю с парнем. И решила, что это конец света.

— Не начинай.

— Мам. Можно мы сядем и поговорим?

На кухне все на месте. Только чашка в раковине немытая — а мама всегда моет посуду. Грязная чашка — это мамино «мне плохо», которое она не скажет вслух.

Сажусь. Она напротив.

Папа появляется в дверях. Тоже не спал — круги, рубашка не заправлена. Кивает мне, еле заметно.

— Мам. Мне нужно тебе все рассказать. Будет сложно. Но дослушай до конца. Пожалуйста.

Пальцы сцеплены на столе до белых костяшек. Губы сжаты. Ждет удара.

— Я встречаюсь с парнем.

Молчание. Она это знала.

— Вернее… — вдох. — С двумя.

Тишина меняется. Густеет. Мама моргает — медленно.

— Что?

— Я сказала то, что хотела сказать.

Пальцы белеют еще сильнее.

— Втроем, — мама медленно выдыхает это слово.

— Да. Они знают друг о друге. Это не измена и не извращение. Это наш выбор…

Медленно разжимает руки. Кладет ладони на стол — будто нужно почувствовать что-то твердое.

— Они хорошие, мам. Артем на нашем факультете, умный, добрый. У Арса сложная семья, но он хороший человек. Оба хорошие.

— Хорошие, — повторяет. — Которые спят с моей дочерью. Оба.

— Мам…

— Это они тебя научили? Внушили, что так можно?

— Никто не внушал. Мой выбор.

— Твой выбор, — встает, опираясь на стол. — Ты живешь в моем доме, ешь мою еду — и говоришь мне, что твой выбор — быть шлюхой для двоих?

Слово бьет наотмашь.

Мама… Которая читала сказки, заплетала косички, приносила молоко с медом. Мама только что назвала меня шлюхой…

— Ты представляешь, что люди скажут? Соседи, родственники? «Дочка Светланы, которая с двумя сразу»?

— Мне все равно, что скажут люди.

— Тебе все равно! А мне — нет! — голос уже не холодный. Хриплый. Отчаянный. — Мне жить с этим!

— Что твоя дочь… Счастлива? Любима? Это так страшно?

Не может произнести. Опускается обратно на стул.

— Где я ошиблась? Я же все для тебя делала… школа, репетиторы, универ…

— Все — кроме свободы, — тихо отвечаю. — Кроме доверия. Кроме права быть собой.

— Быть собой — это спать с двумя?!

— Быть собой — это любить кого хочу! И как хочу!

Кричу. Впервые в жизни — на маму, в этой кухне. Страшно и хорошо одновременно.

Тишина.

Папа в дверях — бледный. Молчит. Не знает, к кому переметнуться, на какую сторону.

— Мам, — тихо, устало. — Я не прошу понять. Не прошу одобрить. Прошу одно: не отталкивай. Я твоя дочь.

Опускает глаза на свои руки. Пальцы подрагивают.

Тишина длится вечность.

— Ты мне больше не дочь, — тихо, ровно. Как приговор. — Собирай вещи.

— Мам…

— Собирай вещи.

— Света… — папа делает шаг. — Это уже слишком.

— Не вмешивайся. Хочет быть взрослой — пусть. Но не здесь.

Сижу. Руки трясутся под столом. Смотрю на нее. В ее глазах нет ненависти. Страх. Боится того, что не понимает. Единственный способ — ударить первой. Отрезать. Чтобы не она потеряла, а я ушла…

Знаю это. И от этого не легче.

— Хорошо, — встаю. Голос ровный. Сама удивляюсь.

Достаю сумку из-под кровати — старая, дорожная, с которой ездили на море, еще когда мне было двенадцать.

Шкаф. Вещей не так много. Джинсы — две пары. Три свитера. Футболки. Белье. Зимняя куртка. Складываю аккуратно, как мама научила в семь лет — «порядок в шкафу, порядок в голове». Механические движения спасают от того, чтобы упасть и разрыдаться.

Конспекты. Документы. Зарядка.

Выхожу в коридор за зубной щеткой. Мама стоит у стены, лицом к окну. Профиль: острый подбородок, сжатые губы. Ресницы мокрые.

Плачет. Молча, не вытирая слез.

Ноги подкашиваются, хватаюсь за косяк.

Хочу подойти, обнять, сказать: «Мам, я останусь, все отменю, буду жить тихо, послушно…»

Но не подхожу.

Потому что «как раньше» — это снова та же пустота. Скафандр, в котором не слышно собственного голоса. Та Ника — послушная, правильная — умерла. В библиотеке. Или на турбазе. Или раньше — когда впервые захотела чего-то нового, своего…

Беру щетку. Кладу в сумку.

— Мам. Я тебя люблю. Когда будешь готова — позвони. Я возьму трубку. Всегда.

Не отвечает. Не оборачивается.

Папа выходит. Берет мою сумку — молча, решительно. Несет к двери.

На пороге останавливается. Отдает мне мой телефон и кладет ладонь на плечо.

— Есть где жить?

— Да, пап.

— Они тебя не обижают?

— Нет.

— Доверяешь им?

— Да.

Кивает. Лезет в карман, сует купюры в руку.

— Пап, не надо…

— Надо. Звони, чтобы я знал, что с тобой все хорошо.

Обнимает — быстро, крепко. Щека колючая, небритая. Дышит тяжело, рвано.

— Она остынет, — шепчет. — Не скоро. Но остынет. Я поговорю. Дай ей время.

— Дам, пап. Сколько нужно…

Отпускает. Открывает дверь. Беру сумку — тяжелую, набитую всей моей жизнью — и выхожу.

Дверь закрывается. Тихо.

Я спускаюсь вниз, вызываю такси.

Ставлю сумку на скамейку и пока жду машину, набираю Арса. Берет сразу, словно только и ждал моего звонка.

— Ника? Все нормально?

Открываю рот и чувствую слезы на щеках.

— Можно… я у тебя поживу?

43 глава

Несколько дней прошли странно. Я была