Чудовищная правда - К. А. Найт

логические предположения. Похоже, что они пытаются повторить что-то, например, оригинальный эксперимент или связь. Я никогда не видела подобной генеалогии, — бормочу про себя. — Я могу понять кое-что, но мне нужны образцы для сравнения. Логично, что некоторые из них — люди, а некоторые — монстры, так что я возьму кровь и дам себе базовый уровень для работы, а потом мы сможем распределить все по категориям и попытаться проработать образцы. Ты можешь делать заметки, раз уж ты там был. Как тебе это?

Когда я поднимаю голову, Катон смотрит на меня, его глаза красные от голода, а затем он стремительно целует меня в губы, прежде чем отстраниться.

— Прости, не смог удержаться. — Он нахально ухмыляется. — Возьми мою кровь. Все, что у меня есть, все равно твое, Талли.

Что-то в этом звучит слишком серьезно, слишком похоже на обещание вечности, когда мы знаем, что у нас есть только сейчас, поэтому я игнорирую это, собираю все необходимое и беру у него кровь. Он внимательно наблюдает за мной все это время. Не вздрагивает и не жалуется, а когда я заканчиваю, мягко берет мою руку, наклоняется и целует мой скачущий пульс, отчего я замираю.

Катон берет у меня кровь так мягко, что это почти эротично, а когда заканчивает, наклоняется и лижет маленькую ранку. Мои глаза широко раскрываются, в то время как его собственные все еще красные, и он злорадно ухмыляется, сверкая клыками.

— Мне нравится твой вкус, как будто я вкусил вкус солнце, — шепчет он. — Яркое, воздушное и совершенное.

Я отстраняюсь и укладываю образцы в необходимые аппараты для тестирования, а когда села обратно, то запыхалась: мое влагалище практически пульсировало от желания.

— Ты ведь знаешь, что я чувствую запах твоего желания, Талли? — урчит Катон, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть, как он впивается когтями в стол, словно пытаясь сдержать себя. — Этого достаточно, чтобы свести меня с ума и заставить забыть обо всем, что мы должны делать прямо сейчас. Я хочу попробовать на вкус это сладкое желание, которое окутывает меня.

Черт. Я пытаюсь успокоиться, но его слова не помогают. Они направляются прямо к моему пульсирующему клитору, который практически подает знак «да, пожалуйста».

Катон не мой, не мой, напоминаю себе, но когда Катон наклоняется, закрывает глаза и вдыхает, испуская стон, моему предательскому телу все равно, что он не мой. Все, что волнует, это то, что этот монстр, этот мужчина, возбуждает меня так, как никто другой — не только физически, но и интеллектуально, — и я больше не могу с этим бороться. Я должна, но часть меня хочет владеть им, обладать, хотя бы на мгновение.

Его спутница по жизни может получить Катона навсегда, но он всегда будет у меня.

— Катон, — шепчу я, и он словно чувствует мою капитуляцию, я сжимаю бедра, потирая их, и, наконец, он срывается.

Зарычав, Катон хватает меня и тянет к себе на колени, прижимаясь губами к моим. Потянувшись вверх, я хватаюсь за его рога, поднимаясь выше, пока не оказываюсь на нем, упираясь в невероятно большую выпуклость под собой, и целую его в ответ. Я переплетаю свой язык с его языком, не обращая внимания, что клыки впиваются в мою губу, и вкус моей крови наполняет наши рты. Я стону, а он сглатывает звук. Катон скользит когтями вниз и срывает с меня халат, а затем хватается за бедра — его мозг работает так же туго, как и мой.

Осознание того, что я могу поставить такого умного мужчину на колени, вызывает привыкание.

Я хихикаю, отстраняясь, а он рычит, поворачивает мою голову и начинает лизать и сосать мою шею. Я стону, и угроза того, что его клыки пронзят мою плоть, заставляет меня дрожать.

— Тебе смешно от того, как сильно я тебя хочу, Талли? — рычит он мне на ухо.

— Нет, — хнычу я, когда Катон хватает меня за задницу и водит туда-сюда по своему твердому члену. Он задевает мой клитор через брюки, и я почти кончаю. — Катон, — умоляю я, нуждаясь в большем.

Катон слышит мою мольбу и отвечает. Подняв меня, он кладет меня на лабораторный стол, обхватывает мои колени и разводит. Осторожно снимает с меня брюки, останавливаясь, чтобы погладить кожу. Я откидываюсь назад, и нас разделяют только мои трусики. Зарычав, Катон наклоняется, прижимается к ним ртом и сосет, заставляя меня дернуть бедрами.

— О, черт, — вскрикиваю я, потянувшись к нему, чтобы удержаться. Катон позволяет мне вцепиться в его руки, а сам хватается за мои трусики и стаскивает их. Раздвинув мои бедра, он так долго смотрит на мою киску, что я начинаю стесняться, но потом он встречается со мной взглядом.

— Ты такая чертовски красивая, милая и мягкая. Я не могу… — Я сглатываю, думая, что он собирается остановить это, но тут он смотрит на свои руки. — Я не могу прикасаться к тебе ими. Я не хочу причинять тебе боль.

— Что? — Я сажусь, смущенная и обиженная, и закрываю ноги, но он с рычанием раздвигает их

— Никогда не прячься от меня, — рычит Катон, а затем подносит руку ко рту. — Я обещал, что никогда не причиню тебе вреда, Талли, и не причиню.

— Я не… — Я замираю на месте, когда он засовывает большой палец в рот и откусывает коготь, выплевывая его. — Катон! — кричу я, но он ухмыляется, откусывая все остальные когти на своей руке, а затем, с лукавым взглядом, тянется между моих бедер и гладит мою киску.

— Намного лучше. Теперь я никогда не причиню тебе вреда. — Он застонал, скользя руками по моим влажным складочкам. — Черт, Талли, ты такая мокрая.

— Но, но… — протестую я. — Твои когти! — Я знаю, что они — оружие, и они есть у каждого воина, у каждого монстра.

— Они отрастут, а даже если и нет, мне все равно. Они мне не нужны, не так сильно, как возможность погладить эту милую розовую киску.

Святые угодники, это самое горячее, что кто-либо когда-либо делал для меня. Этот монстр, этот мужчина, мог бы искалечить себя только ради того, чтобы прикоснуться ко мне. Я падаю назад, когда он обводит мой клитор, следя за каждым моим выражением лица, пока исследует мою киску. За несколько минут он понял, от чего я хнычу, от чего дергаюсь, от чего у меня глаза на лоб лезут, и Катон использует это против меня.

Этот монстр овладевает моим телом за считанные секунды и заставляет меня оттолкнуться от стола, обхватив свою грудь, пока он небрежно гладит меня.