Нет имени тебе... - Елена Радецкая

Обожаю этот сад и наши вечерние разговоры. Но мы уже не говорим о Гарибальди и Микеланджело, мы ни о чем не вспоминаем, ведь это прошлое, а для нас существенно лишь настоящее. Шепотом: «Моя ненаглядная». Так называл меня только отец и больше никто! Солнце все еще не зашло, я вижу игру света и тени на траве и снова ощущаю запах курительного табака и маттиолы, которая раскрывает скромные сиреневые цветки к ночи. Нечем дышать. Поцелуй, как ожог. Нас можно увидеть с голубятни, и мы продираемся сквозь кусты, к забору, лихорадочно и неловко пытаемся освободиться от одежды, расстегнуть пуговицы, развязать завязки, трещит материя, что-то рвется, тряпки летят во все стороны, и, уже не понимая, где кожа, где одежда, которую не удалось содрать, валимся в траву. Неуемная дрожь, хриплое дыхание и вот оно, горячее, огненное, трепещущее, заполняет целиком.

Потом мы лежим в полном изнеможении и улыбаемся блаженными улыбками идиотов.

– Как ты считаешь, мы доживем до венчания или умрем?

За забором кто-то проходит, слышен разговор. Собираем одежду. Смеемся. Говорю, что ученые подсчитали, сколько лошадиных сил тратит мужчина в половом акте.

– И сколько же?

– Не помню. Очень много. Хватит, чтобы омнибус до Каменного острова в одиночку дотащить.

Сегодня я расскажу ему все, тянуть дальше некуда. Хорошо бы выпить вина, чтобы расслабиться. У Мити есть французское вино.

* * *

Бутылка темного стекла с длинным кривоватым горлышком. Маленькая этикетка с надписью курсивом похожа на самодельную. Читаю вслух:

– Бордеаух.

Он хохочет:

– Это не бордеаух! Это – бордо!

Я думаю, когда же в следующий раз услышу его смех? Вряд ли ему будет смешно после моего признания. Вино мне кажется легким. Какой красивый чистый рубиновый цвет. Почему-то вспоминается мамин амариллис, который цвел винно-рубиновыми лилиями густого, бархатного, цвета. Мама написала с ним натюрморт, но в трудные времена я продала картину.

Выпиваю бокал вина, прошу налить еще и говорю:

– Когда я попала в дом Зинаиды, мне пришлось сказать, будто я потеряла память, это была ложь во спасение. Если бы я сказала правду, меня бы сочли душевнобольной и посадили в психбольницу. Такая это правда. В нее может поверить только ребенок или сумасшедший.

Я замолкаю, а он подбадривает:

– Смелее. Вообрази, что перед тобой ребенок.

Я делаю глоток вина.

– Или сумасшедший, – добавляет Митя, – это уж как тебе угодно.

Его лицо так близко, что черты расплываются. Губы почти касаются его губ. Зрачки в зрачки. Все плывет. Малодушно надеюсь: если он захочет меня поцеловать, я уже ничего не скажу. Отодвигаюсь.

– Ты не поверишь моим словам. Никто бы не поверил.

– Поверю.

Теряю голос, откашливаюсь, слова шелестят на губах.

И я рассказываю, когда и где родилась, как пошла на праздник основания Петербурга в маскарадном платье, как оказалась в районе Сенной и очнулась в доме Зинаиды. Только о том, что произошло с Додиком на груде театрального барахла, не рассказываю. Но это и не существенно, не намерена даже помнить об этом.

– У меня нет доказательств…

Он молчит, по выражению его лица ничего не могу понять. Встал, походил по комнате, отвернулся к окну. Я прошу:

– Обернись, пожалуйста. Мне надо видеть твое лицо, а тебе – мое.

Сел по другую сторону стола и наконец-то промолвил:

– Задачу ты мне задала.

– Я же говорила… Ты не ребенок и не сумасшедший. А то, что я сумасшедшая, это возможно. И это единственное здравое объяснение.

Снова молчание. И тогда я начинаю рассказывать про свой Петербург, про поезда, самолеты, ракеты, компьютеры, про стиральные машины и кухонные комбайны. Я говорю, что Шагал еще не родился, не родились еще многие художники и поэты – гордость нашей страны. Лев Толстой не написал еще «Войны и мира». Не знаю, родился ли Чехов, а если да, то пешком под стол ходит. Композитор Чайковский, подозреваю, юнец и вряд ли что-то уже сочинил, но он еще напишет и «Щелкунчика», и «Евгения Онегина», и «Пиковую даму».