Седьмая жена инквизитора - Лариса Петровичева

Я закричала. Это был чужой крик, он рвался из моего горла, и страх вырос до таких вершин, что я почти забыла, как дышать. Ненависть росла и крепла. Чужая давящая воля сжимала голову, приказывая: уничтожь его. Сотри его из мира. Убей их всех.

Убей.

Убей.

Убей. Упейся их кровью, а потом лети к луне, к лунным птицам, к вечному голоду и мраку, к своей ведьминской сути. Только она имеет значение.

Я раскинула руки, и от пальцев потекли струи ледяного ветра. Свечи и лампы захлебывались огнем и гасли, крики людей вдруг поднялись до невообразимых вершин и иссякли. Тот, кто овладел сейчас моей душой, хлопнул в ладоши, и дом содрогнулся от подвалов до чердака, словно пытался стряхнуть меня и освободиться.

Я увидела слезу, которая пробежала по щеке Курта.

— Прости меня, Кайя, — прошептал он. — Прости.

В следующий миг Курт ударил тем заклинанием, которое внушает ужас любой, даже самой сильной ведьме. Хексенхаммер, Сокрушающий молот — я узнала его сразу, хотя никогда не видела, только читала о нем. Бальный зал залило мертвенно-зеленым светом, и удар в грудь отшвырнул меня к ели и сбросил на паркет.

Стало тихо-тихо. Откуда-то из глубин этой тишины проступали далекие голоса. Кто-то кричал от ужаса и не мог остановиться. Кто-то спрашивал: неужели все? Кто-то уточнял: вы ее убили? Убили, да? Все кончено?

Да. Убил. Курт в очередной раз выполнил свой долг и убил ведьму.

Это ведь понарошку, сказала я себе. Рот наполнился кровью, но чужая воля ушла, словно ее и не было. Я снова стала собой, Кайей, законопослушной ведьмой, которая никому и никогда не сделала ничего плохого.

Я снова была.

— Вы ее убили? — услышала я и едва не расхохоталась во весь голос: как Курт может меня убить? Какие глупости, кому это вообще могло подуматься… Зал качнулся, кто-то подбежал ко мне, сел рядом, устраивая мою голову у себя на коленях.

Как же много крови, Господи. Как же больно…

Это ведь понарошку, правда? Мы разоблачим мстителя, и все это закончится, но как же больно, Курт.

Он смотрел на меня. Гладил по щеке. Я не могла оторвать от него взгляда, я пыталась о чем-то спросить, но голос иссяк.

Что-то горячее и влажное сорвалось мне на лоб. Я хотела было сказать, что не надо плакать, что все будет хорошо, и вдруг увидела нас со стороны. Курт сидел на полу возле смятой ели, рядом кружили какие-то перья, обрывки и хлопья, и девушка, которая лежала головой у него на коленях, была так похожа на меня…

— Да, — Курт откликнулся едва слышно, но я разобрала его слова, переполненные тоской и горем. — Да, я убил ее.

И все померкло.

Глава 27

Курт

— Да, она мертва, — эксперт из инквизиции, который прибыл по срочному вызову, убрал инструменты в сумку, выпрямился и, пересев за стол от дивана, на который торопливо перенесли Кайю, принялся выписывать документы. — Впрочем, не видел ведьмы, которая выжила бы после Хексенхаммера.

“Мертва”, — повторил я, пытаясь отыскать хоть какую-то опору. Я прекрасно знал, что все сделано правильно, что живь-трава капсулирует ту магию, которую направил мститель, что она сделала Кайю неуязвимой для самого сильного заклинания смерти, но моя седьмая жена была неподвижна и холодна, и я не мог убедить себя в том, что все хорошо.

Все шло по моему плану — и глядя на Кайю, бледную и бездвижную, с руками, сложенными на груди, я впервые не поверил в свой план.

Что, если я оказался неправ? Что, если она не встанет, когда мститель будет разоблачен? Получалось, Кайя умерла, чтобы я мог избавиться от летунниц и жить дальше.

Кайя пришла и показала: я не чудовище, и меня можно любить. Показала — и ее не стало.

Я твердил, что все идет так, как надо. Что очень хорошо, что эксперт ничего не заподозрил, а у того, что случилось в бальном зале, была целая толпа свидетелей — но один вид мертвой Кайи разрушал все мои мысли и медленно превращал стойкость и силу в кисель.

— Надо же, — покачал головой эксперт, с усилием оставляя оттиск печати на свидетельстве о смерти. — Ваша жена так долго была добропорядочной, но все-таки сорвалась… Соболезную, коллега. Если нужна консультация хорошего душеправа, то приходите к доктору Герберту на Малую Зимнюю.

— Спасибо, обязательно к нему загляну, — глухо откликнулся я. Взял свидетельство, прочел: Кайя Аберкромби Лансеберг, зарегистрированная ведьма, убита заклинанием Хексенхаммер во время творения магического ритуала.

Так и должно быть.

— Вскрытие будете заказывать? — поинтересовался эксперт. Я отрицательно мотнул головой. Вскрытие покажет, что пациент от него и умер — надо же, у меня хватает сил на черный юмор.

Это хорошо. Значит, я все еще надеюсь.

— Нет. Пусть похоронная команда отвезет ее в мой дом для траура и проводов, — ответил я.

Мне не надо было представляться скорбящим вдовцом. Сейчас я и в самом деле чувствовал растерянность и тоску. Совсем недавно Кайя спустилась с лестницы нашего дома в этом нежном платье, собираясь на праздник — и вот теперь она лежит здесь, и жизнь покинула ее.

Мой враг уже знает об этом. Он ликует — хотя будет всеми силами изображать сочувствие, когда мы встретимся.

Он ведь не ожидал, что я женюсь на ведьме. Кайя одним своим появлением разрушила все его планы.

Кайя дала мне надежду и любовь. Это была именно она — теперь, глядя на ее лицо, тени под длинными ресницами, прядь волос, что выбилась из прически, я точно знал, что смог полюбить, и что все это лишится всякого смысла, если я не сумею победить.

Пришла ритуальная служба. За свои семь браков я успел близко познакомиться и пообщаться с этими угрюмыми мужчинами в черном. Скорбный путь до дома был коротким — я запомнил лишь, как снял пальто и набросил его на Кайю. Один из носильщиков, его звали Петер-Колченога, сочувствующе вздохнул и мягко напомнил:

— Ей уже не холодно, ваша милость. А вот вы, не приведи Господи, простудитесь, да и за ней.

— Ей уже не холодно… — повторил я, и слезы откуда-то взялись сами собой.

Слуги встречали нас в траурном молчании. Контраст был страшным — вроде бы только что мы вышли из дома, переполненные своим счастьем, и вот Кайю вносят в двери, и она уже никому не улыбнется, не погладит кота, не сделает ничего… Эмма всхлипывала, вытирая слезы.

— Пустите! — услышал я скорбный вопль Евтея. Кот вылетел