Нелюбовь - Елена Сокол

Когда он оказывается на полу подо мной и пытается закрываться руками от сыплющихся в лицо ударов, на помощь приходят его дружки: кто-то бьет меня в затылок, и я на миг теряю ориентацию в пространстве. А когда прихожу в себя, вижу Костю, который помогает мне подняться, и слышу голос Кощея, который орет, чтобы они отошли и не смели больше меня трогать. Миронов с окровавленным лицом отползает в сторону, и его окружают со всех сторон одноклассники.

– Никита, Дима… – Между нами встает Полина. – Как же так…

Ужас, написанный на ее лице, приводит меня в чувство.

– Как ты? – Наклоняется ко мне Кощей, подает руку. – Какого хрена тут происходит?

Они с Костей помогают мне встать на ноги.

– Они сами нарвались. – Хрипло отвечаю я, касаясь рукой затылка.

Саднит так, что невозможно прикоснуться – голова раскалывается от боли.

– Пусть извинится за ублюдка! – Выкрикивает кто-то из друзей Миронова.

– Нормально ты его. – Только и успевает сказать Кощей, как напротив нас вырастает фигура директора Фельдмана.

– Все, кто принимал участие в драке – быстро ко мне в кабинет!

Так мы с Мироновым вдвоем оказываемся в его приемной.

– Выйди, Матвеева! – Просит Олег Борисович, когда Полина вдруг появляется в дверях.

– Никита не виноват! – Начинает рыдать она. – Это они из-за меня подрались! Это все Дима – из ревности!

– Мы разберемся. – Устало произносит директор. – А сейчас, пожалуйста, покинь кабинет.

– Нет! – Топает ножкой она.

– Сделаешь только хуже.

У двери начинается шум: подруги уговаривают ее уйти, и через полминуты Полина соглашается, посылает мне воздушный поцелуй и выходит. В помещении повисает тишина.

– Кто первым ударил? – Спрашивает Олег Борисович.

Он достаточно молод, но уже завоевал авторитет, и после ухода прошлого директора на пенсию ему передали руководство школой. У Фельдмана внушительный рост, пронзительные серо-голубые глаза и крупные ладони: честно говоря, он еще в бытность своей работы школьным историком внушал нам ужас, а теперь, с этим выражением раздражения на лице он кажется каменным истуканом, способным стереть в порошок любого, кто его разозлил.

– Он! – Тычет в меня Миронов.

Школьный фельдшер еще до визита к директору успела обработать его раны и остановила кровь, но все равно его лицо с каждой минутой выглядит все хуже и хуже, а синяки наливаются отеком и краснотой.

– Я. – Приходится признать мне.

– Высоцкий, ты знаешь, что мы отчисляем из нашего учебного заведения тех, кто устраивает драки?

– Да. – Вздыхаю я.

– Мне придется сообщить об этом вашим родителям. – Он нажимает на кнопку внутреннего переговорного устройства и обращается к секретарю. – Лилечка, принесите мне личное дело Высоцкого, мне нужны контактные данные его родителей.

– Сейчас. – Отзывается та.

– А ты можешь быть свободен, – говорит Фельдман Миронову. – С твоими родителями мы тоже свяжемся, придется как-то объясняться с ними.

Дима встает и покидает кабинет, не забыв зыркнуть на меня с ехидной усмешкой.

– И что мне теперь делать? – Спрашиваю я у директора.

– Нужно было думать, когда распускал руки. – Отвечает тот, усаживаясь за свой стол.

– Но они меня спровоцировали, Миронов подставил мне подножку.

– Ты ударил первым, Никита. – Напоминает он.

В кабинет входит секретарь, протягивает ему папку.

– Номер мамы я и сам мог вам назвать, а отца у меня нет. – Устало бурчу я.

– Оно и видно, некому заняться твоим воспитанием. – Бросает на меня брезгливый взгляд директор. – Иди, посиди в коридоре, пока мать не приедет.

Я встаю и выхожу. Только Бог знает, как мне удается сдержаться, чтобы не хлопнуть дверью.

Мама приезжает через сорок минут. На ней лица нет. Сжав губы добела, она проходит мимо меня – сразу в приемную. Я встаю, чтобы объясниться с ней, но она останавливает меня резким жестом: ей сейчас не до разговоров. Видимо, Фельдман наговорил ей про меня всяких небылиц. А еще эта новость об отчислении – не представляю, как она отреагирует, и получится ли все уладить.

Мама выходит из кабинета через десять минут. Ее щеки пылают.

– Пошли. – Командует она, проходя мимо, и даже не смотрит в мою сторону.

– Что тебе сказали? – Бросаюсь я за ней. – Меня отчислят?

– Нет.

– Миронов будет требовать компенсацию? Что сказал Фельдман?

Ее каблуки звенят в тишине коридора.

– Мам, что он сказал? – Я останавливаю ее, коснувшись плеча, и разворачиваю к себе.

В ее глазах блестят слезы.

– Никита, пожалуйста, не сейчас. – Тихо произносит она.

15.1

АЛЕНА

– Ксения Кулик. – Повторяет Тая дежурной медсестре. – Может, проверите еще раз? Ку-лик.

– Это, наверное, та, что вчера поступила. – Подсказывает ей напарница, тыча пальцем в журнал. – Ей провели все исследования, сейчас уже отпускают.

– А, ну, поэтому у меня и не отмечено. – Та поднимает на нас взгляд из-под очков. – Девочки, вашу подружку не стали класть в отделение. Значит, уже отпустили, и либо она ушла, либо вы найдете ее в одной из смотровой приемного. Это тут – по коридору направо.

– Спасибо!

Мы бросаемся в указанном направлении.

– Бахилы! – Орет она нам вдогонку.

Тая хватает из коробки у входа две пары бахил, одну подает мне, другую надевает сама, и мы буквально врываемся в восточное крыло больницы, через которое идет прием всех больных, поступивших по скорой.

– Нам нужно найти подругу! – Преграждает путь одной из медсестер Тая. – Ксения Кулик!

– Четвертая смотровая. – Указывает та. – Они, наверное, уже домой собираются.

Мы спешим туда. Входим как раз в тот момент, когда Ксюшина мама помогает ей надеть плащ.

– Ксеня! – Восклицаем мы одновременно.

И только ее мама успевает отойти, как мы заключаем подругу в объятия.

– Ой, здрасьте. – Бормочу я, бросив на женщину виноватый взгляд.

– Здравствуйте, девочки. – Улыбается ее мать.

Ей лет сорок, она ухожена и стильно одета.

– Что случилось? Мы так перепугались! – Ощупывает и оглядывает Ксюшу Тая – так, словно где-то на ее теле точно должны быть ответы на эти вопросы.

– Ничего смертельного. Мы больше напугались. – Тихо отвечает Ксеня. – Паническая атака. Просто у меня никогда такого не было, и я не знала, что такое вообще бывает.

– Паническая атака? Это из-за… – Но, напоровшись на многозначительный взгляд Ксени, Тая обрывает фразу.

Очевидно, та не хочет, чтобы мы упоминали Дрыгу и их отношения в присутствии ее матери.

– Из-за чрезмерной умственной нагрузки. – Говорит ее мать, собирая ее вещи в сумку. – Я предупреждала Ксюшу, что нужно делать перерывы, а она вечно закроется в своей комнате и учит там уроки до полуночи, читает учебники, готовится к экзаменам. Так нельзя, нужно делать перерывы на отдых, Ксюша. Вот и результат.

Мы неотрывно смотрим на Ксеню, и та неохотно кивает.

– Да, слегка перетрудилась. – Облизнув сухие губы, соглашается она. – Несколько дней мне как будто было тяжело дышать, а вчера вечером я начала задыхаться. Потом меня затрясло, глаза стали плохо видеть, сердце колотилось, как бешеное, и мама решила вызвать скорую. В больнице мне стало легче, врачи взяли анализы и провели кучу исследований. В целом, я здорова, поэтому отпускают домой, но дали направление к психотерапевту.

– Кстати, пойду, заберу документы. – Спохватывается ее мать. – Жди здесь.

– Значит, довела себя переживаниями. – Вздыхаю я, когда она выходит.

Ксеня кивает.

– Даже не думала, что будет так тяжело. Стоит мне подумать о Леше, как я снова рыдаю. И так по десять раз в день каждый день. – Сказав это, она опять начинает тяжело дышать.

– Маме ничего не рассказывала? – Спрашивает Тая.

Ксюша садится на кушетку.

– Я не хочу. – Произносит она тихо. – Мама не поймет, будет ругать. А еще расскажет всем родственникам, и те устроят мне семейный совет. Не хочу, чтобы мои проблемы обсуждали посторонние.

– Тебе нужно отвлечься, не думать о Лехе. – Сев рядом, я глажу ее по спине.

– Как не думать? – Мелко всхлипывает Ксеня. – Если я думаю о нем каждую минуту! Каждую минуту проверяю телефон: не написал ли он, не позвонил ли, не был ли в сети. А он там постоянно, даже ночью онлайн – видимо, у него уже есть кто-то. Знаете, девочки, как это больно?

– Неудивительно, что ты оказалась в больнице. – Говорит Тая. – Тебе нужно срочно вычеркнуть этого козла из своей жизни. Удали его из друзей, заблокируй везде,