Элегантность - Кэтлин Тессаро

Как-то за неделю до приема Колин подошел ко мне, когда я мыла посуду.

– Думаю, нам нужно обсудить, что мы наденем.

– Хорошая идея. Давай начнем с тебя, – согласилась я, протягивая ему кухонное полотенце.

Протирая стаканы и ставя их на полку, он сказал:

– Я, наверное, остановлюсь на клубном пиджаке, голубой рубашке и красном галстуке. По-моему, хороший вариант – с одной стороны, довольно консервативно, а с другой – не слишком официально… Как ты думаешь?

Я смерила его удивленным взглядом.

– У тебя есть клубный пиджак? Вот уж никогда бы не подумала, что ты носишь такие серьезные вещи!

Он улыбнулся.

– Да. Правда, мне придется отдать его в чистку, но он действительно существует. Алан купил его, когда уговаривал меня пойти работать в банк. Я вообще предложил маме, чтобы все были при «бабочках», но она говорит, что не у всех есть смокинги, и думаю, тут она права.

– Работать в банке?! Вот уж чего не могу представить, так это как ты, Кол, контролируешь чьи-то расходы.

Он рассмеялся.

– Ну, теперь твоя очередь. Какие будут соображения?

– Знаешь, я еще пока не уверена, – нерешительно сказала я. – У меня есть одно черное платьице от Карен Миллен…

Колин задумчиво хмыкнул, и по тому сосредоточенному виду, с каким он продолжал вытирать посуду, я поняла, что это не совсем то, о чем думал он.

– Оно, правда, короткое и…

– Облегающее? – спросил он.

Я повернулась к нему лицом.

– Колин, это платье выглядит вполне прилично и сидит на мне нормально!

– Нет, конечно! Оно, наверное, замечательное, Узи! Только я бы подумал о чем-нибудь более сдержанном. Здесь нужно что-то поскромнее, что-то… как бы это сказать?.. Более католическое.

– Монашеская ряса, например?

Он вздохнул и отложил в сторону полотенце.

– Луиза, пойми, речь идет о моей семье. В подобных вопросах они чуточку старомодны и даже не лишены косных взглядов. Несмотря на свою принадлежность к миру шоу-бизнеса. Мы с тобой явимся туда как парочка, так ведь? Если я надену клубный пиджак, то и на тебе должно быть что-то ему в тон… Как ты считаешь?

Я смотрела на него в недоумении. Передо мной был совсем незнакомый Колин – как будто настоящего похитили и подменили каким-то злым близнецом, который хотел заставить нас разыгрывать в ролях некую причудливую шараду перед его родителями.

И вдруг меня осенило.

– Колин, а ты, случайно, не говорил им, что я твоя девушка?

Он снова взял в руки полотенце и принялся вытирать посуду, словно вся его жизнь зависела сейчас от этого процесса.

– Нет! Ну что ты! Конечно, нет!

– Точно? Я спрашиваю, потому что ты как-то странно себя ведешь.

Пряча глаза, он начал составлять тарелки стопкой.

– Нет же, Луиза! Ничего подобного не было!

– Но ты не говорил им и обратного – что я не являюсь твоей девушкой? Не так ли? Ты предпочел не говорить вообще ничего и предоставить им сделать собственные выводы.

Он отложил в сторону тарелки.

– Неужели это так уж плохо?

Я покачала головой.

– Кол, зачем ты спрашиваешь? Тебе нечего стыдиться.

Он устало прикрыл рукой глаза.

– Луиза, как ты не понимаешь?! Этот семейный праздник устраивается не в мою честь. Все, о чем я тебя прошу, это чтобы мы с тобой слились с толпой и оставались незамеченными. Всего на один вечер! Ведь я же не прошу тебя всю оставшуюся жизнь изображать мою девушку. Ты моя подруга и соседка по квартире, вот и все. Просто я хочу, чтобы в этот вечер все прошло гладко. Понимаешь?

Это я понимаю.

Обняв его за шею, я прошептала:

– Послушай, Кол, я надену все, что ты скажешь. Хорошо? Мы с тобой будем отлично смотреться, и вообще вечер пройдет прекрасно. Вот посмотришь.

Он сжал меня в объятиях.

– Знаешь, Луиза, я взял на себя смелость кое-что подобрать для тебя. – Кол убежал в гостиную и, вернувшись оттуда с пакетом, протянул его мне. – Вот посмотри. Может, тебе понравится.

Я достала из пакета темно-красное шелковое длинное платье от Дианы фон Фюрстенберг и ахнула от восторга. Приложив его к себе, я воскликнула:

– Просто невероятно!

Колин довольно улыбнулся.

– Вот теперь ты выглядишь как жена банкира!

Однако нам так и не суждено было нарядиться в свои столь тщательно подобранные туалеты.

За два дня до торжественного приема, когда Колин заехал к матери с порцией недостающей столовой посуды, они услышали странный шум из кабинета Патрика и нашли его безвольное тело на ковре – доза транквилизаторов оказалась слишком велика. Никакой записки он не оставил.

Неделю Колин провел в доме матери, а после похорон Ада уехала в Ирландию к родственникам.

В день возвращения Колина домой мы с Риа берем выходной. Вернувшись, Колин первым делом падает на кровать и спит четыре часа кряду, а мы тем временем жарим сырники. (Вернее, жарит Риа, а я наблюдаю.) Когда Колин, проснувшись, сидит на диване с красными, опухшими глазами, мы несем ему свежезаваренный чай и пытаемся впихнуть в него сырники, а когда это не удается, просто сидим рядышком в гостиной и, глядя на лондонский закат, слушаем записи Патрика, исполняющего знаменитые итальянские арии. Когда пленка кончается, мы просто молча сидим в темноте. А потом Риа включает свет и идет на кухню, чтобы приготовить нам всем поджаренные хлебцы с сыром. Колин вытягивается на диване, положив голову мне на колени.

– Отец был такой несносный в последнее время, – говорит он. – Мы никогда не знали, чего от него ждать. А теперь вот я не знаю, как мы будем без него…

Я осторожно глажу его по волосам.

Мне хочется сказать, что я все понимаю, но я молчу – ведь мне повезло больше.

Однажды, когда мне было тринадцать, я, вернувшись как-то домой из школы, застала мать сидящей в ночной рубашке на стуле в гостиной. В это время ей полагалось находиться на работе, но она, бледная и осунувшаяся, сидела посреди комнаты, вперив перед собой пустой стеклянный взгляд. Спереди на ее измятой влажной рубашке я заметила какое-то пятно. Моя мать никогда не бывала дома, когда я возвращалась из школы.

Я спросила, все ли у нее в порядке, но она, не слыша, продолжала смотреть в пустое пространство, тряся головой, которая, казалось, того и гляди отвалится. Я подошла к ней и задала тот же вопрос, но она лишь посмотрела на меня неузнавающим взглядом и несколько раз моргнула. Медленно-медленно. Потом рот ее открылся, и я вдруг в ужасе поняла, что она сейчас умрет. Весь мир, казалось, медленно закружился вокруг меня, школьный рюкзак сам соскочил с моих плеч на пол, и, хотя я неслась сломя голову по квартире, ноги мои были словно из свинца. Подскочив к телефону и набрав номер, я услышала свой собственный голос, я кричала в трубку адрес и умоляла их приехать как можно скорее. Обернувшись, я увидела, что мать обмякла и склонилась вперед, уронив голову на грудь, слюни тонкой струйкой медленно стекали по подбородку. Швырнув трубку как попало, я бросилась к ней – она уже лежала безвольной грудой на полу.