Крепостная маркиза - Лариса Шкатула

Это был ее мужчина. Теперь Соня могла сравнивать. Григорий — ее первый мужчина и муж — не шел ни в какое сравнение с Патриком. На мгновение у нее мелькнула мысль, что Версаль научил его многому. Гораздо большему, чем ее. Ну и что ей до этого?

Кокетка… Нет, кокотка… Падшая женщина… Запятнавшая свою честь некогда порядочная женщина…

Соня лежала в постели и лениво перебирала эти слова, примеривая их на себя, но как-то отстраненно, вроде со стороны. То есть так стали бы говорить о ней в петербургском свете. Если бы узнали. Но ведь могут и не узнать! Кто бы о ней что-то рассказал, появись она вновь в Северной российской столице?

Ну вот, теперь она додумалась до того, что главное не сам грех, а то, что о нем узнают люди.

Прежде княжна слышала, что англичане в постели сухи и даже бесчувственны. Словно не любовью занимаются, а воюют. Мужчины сосредоточены и всякое встречное движение женщины расценивают как непотребство. Якобы англичанки должны лежать под ними без звука и движения… Помнится, в Версале Жозефина д'Аламбер рассказывала ей анекдот, в котором супруг возмущенно спрашивал у жены: «Дорогая, вы никак пошевелились?!»

Странно, Соня так мало была знакома с Жозефиной, а вспоминает ее до сих пор. Эта юная француженка, в равной мере простодушная и развращенная, — настоящее дитя нравов, царящих при дворе.

Хотя говорили, что его не сравнить с двором Людовика Четырнадцатого, но Соне надолго хватит впечатлений, полученных и при этом дворе.

На отношения между мужчиной и женщиной Жозефина смотрела так же легко, как на ежедневное принятие пищи. Тогда Соня слушала ее вполуха, мысленно отвращаясь от пикантных подробностей.

А впрочем, какая разница, откуда Патрик почерпнул свои знания, если он доставляет Соне просто неземное блаженство? Подумать только, не будь она… несколько легкомысленной, могла бы никогда и не узнать, что по-настоящему происходит между мужчиной и женщиной. Такое, что они потом готовы умереть в объятиях друг друга…

Что-то она все о смерти! Откуда пришли к Соне эти мысли? Наверное, от смеси неведомого прежде восторга и раскаяния, которое все еще не отпускало Соню, грозя ей, что она будет гореть в геенне огненной, как неверная жена.

С чего все это началось? Ну да, Патрик стал ее утешать. И целовать. И она потянулась к нему за утешением. В первом взрыве страсти сгорели все ее прежние страхи, но… пришли новые. Например, в какой-то момент Соне показалось, что кто-то приоткрыл дверь в гостиную.

Патрик ничего не заметил, а уж он — прирожденный следопыт и, надо думать, обладает совершенным слухом…

Вот, Соне уже что-то кажется. Но все же она готова была поклясться, что слышала не только скрип двери, но и удаляющиеся легкие шаги. Даже успела подумать: хорошо, что Патрик в своем нетерпении не стал ее раздевать, а как-то ловко поднырнул под ее юбки… Краска залила лицо Сони при одном воспоминании о случившемся в гостиной.

Потом Патрик, держа в руке канделябр с той самой единственной свечой, проводил Соню до ее опочивальни, но не остался за дверью, а вошел вместе с нею, чтобы уже среди полотна и кружев продолжить то восхитительное действо любви, которому Соня отдалась со всем своим нерастраченным пылом.

— Теперь я могу и умереть, — сказал Патрик, слегка нависая над лежащей Соней и вглядываясь в ее лицо, словно хотел отпечатать его в своей памяти навечно.

Ну вот, он тоже о смерти. Неужели взрыв страсти так силен, что его и вправду сравнивают со смертью?

«Экстаз — малая смерть» — так говорила уже упомянутая Жозефина.

Полумрак с дрожащим пламенем единственной свечи придавал облику княжны еще больше таинственности, и у Патрика отчего-то щемило сердце. Странно, что он не постеснялся Соне в том признаться.

Говорил, что она подарила ему самые сладостные ощущения, каковые только мог испытать мужчина.

Она не была искушена — он видел искушенных женщин, но она была честна с ним, не старалась выглядеть в его глазах лучше, чем была. Хотя, по его мнению, лучше быть невозможно.