Сердце в пустыне - Лора Бекитт

Приехав в Мерв, Амир убедился в том, что его не оставило умение убеждать людей: он вспомнил прежние манеры, придал своим словам нужный вес, и, несмотря на разбойничий вид, в нем признали благородного человека. Его пропустили в цитадель, предварительно обезоружив: после смерти халифа страх перед покушением и изменой увеличился в несколько раз.

Амиру пришлось выдержать череду допросов, на каждом из которых он повторял, что готов говорить только с самим правителем. Наконец его провели во дворец.

Войдя в украшенный дивной мозаикой величественный зал, Амир понял, что действительно одичал: он совершенно отвык от ковров, изящной утвари, от того, что не просто свидетельствует о богатстве, а радует глаз и наполняет душу чувством прекрасного.

Абдаллах аль-Мамун непринужденно расположился на мягком диване, однако стоявший рядом столик был завален бумагами. Там же стояла подставка с каламами и серебряная чернильница.

Старший сын Харун аль-Рашида был одет в расшитый бисером шелковый кафтан и длинные шаровары, на персидский манер собранные во множество красиво спадающих складок, почти закрывающих остроносые туфли. У аль-Мамуна было не слишком привлекательное, но волевое лицо с глубоко посаженными глазами и густыми бровями, отчего он выглядел несколько старше своих лет.

Правитель велел своим людям выйти. Те подчинились, но с неохотой – вид Амира не внушал доверия.

Амир поклонился до земли и приветствовал повелителя в самых изысканных выражениях, после чего между ними состоялся весьма неожиданный разговор.

– Кто ты такой и зачем хотел меня видеть? – не слишком приветливо произнес аль-Мамун.

Молодой человек назвал себя и сказал:

– Я пришел, чтобы засвидетельствовать свою верность правителю и положить к его ногам сокровища, которыми я завладел по воле судьбы.

Аль-Мамун нахмурился.

– Что это значит? Твое имя кажется мне знакомым, но я не могу вспомнить… О каких сокровищах ты говоришь? Мне доложили, что твои вести связаны со смертью Харун аль-Рашида.

– Да. Великий халиф запретил мне появляться в Багдаде под угрозой смерти. Прежде я не мог прийти, дабы моему господину не пришлось нарушать волю своего великого отца. Однако теперь…

И, собравшись с духом, Амир рассказал правителю Хорасана о своей судьбе.

Абдаллах аль-Мамун долго молчал, постепенно мрачнея, потом тяжело произнес:

– Ты понимаешь, что я могу приказать схватить тебя и через минуту тебе отрубят голову?

– В таком случае ты никогда не узнаешь, где находится золото.

– У меня достаточно золота.

– Золото – это нечто такое, чего никогда не бывает достаточно.

– Хорошо. Я велю пытать тебя до тех пор, пока ты не скажешь, где оно, а потом убью.

Амир горько усмехнулся.

– Я выдержу пытки. И не скажу. Не скажу, потому что давно понял, что душевные муки куда страшнее телесных! Зачем меня пытать? Я добровольно отдам сокровища тому, кто вернет мне честь.

– Ты сам ее потерял. Превратился в разбойника, стал изгоем!

– Таким меня сделали, – спокойно промолвил Амир.

– Кто?

Молодой человек низко поклонился и ответил:

– Да простит меня всемогущий правитель! Это сделал твой отец. Его высочество должен помнить ту давнюю историю…

Аль-Мамун нахмурился.

– Да, я помню. Безрассудство, да еще любовь, в которую я не верю. Разве у тебя не было другого выхода, кроме как стать грабителем?

Амир сверкнул глазами.

– Какого, всемогущий? У меня отобрали все, мне запретили появляться в Багдаде.

– Не важно. Человек чести не станет разбойничать на дорогах. Ты являешься ко мне, правителю Хорасана, и заявляешь, что готов отдать сокровища, которые у меня украл! Да еще требуешь, чтобы я вернул тебе имя и честь! Ты непростительно дерзок!

– Таким меня сделала вольная жизнь.

– От которой ты готов отказаться?

– Потому что мне дорого другое. – Голос Амира изменился, в нем появились теплые, человеческие нотки. – Дорого прошлое, хотя я готов признать, что многое в нем было неправильным. Дорого мое имя. В Багдаде остались люди, которые, я надеюсь, любят и помнят меня.

Правитель Хорасана поморщился.

– Оставим это. Лучше скажи, что станут делать твои люди?

– Я приведу их к тебе. Они будут служить великому аль-Мамуну верой и правдой, как и я. У них нет ни семей, ни дома – ничего, и они не боятся смерти.

– Зачем мне разбойники?

– Это воины. Я сделал их такими. Разве его высочеству не нужны преданные люди? Полагаю, – осторожно произнес Амир, – новый халиф велит отозвать войска Хорасана в Багдад?

Аль-Мамун сжал пальцы так, что они побелели. Его волевое лицо исказилось.

– Это ты сорвал печати с грамоты, подписанной великим визирем?!

Возмущенный возглас правителя Хорасана походил на рык льва.

– Да, достойный. Клянусь. – Амир встал на одно колено и, приложив руку к сердцу, торжественно произнес: – Все, что мне довелось прочитать в том документе, я сохраню в строжайшей и священной тайне!

Абдаллах аль-Мамун покачал головой.

– Если бы ты знал, как мне хочется тебя убить!

Амир покорно склонил голову.

– Моя судьба в твоей власти: казни и милуй так, как тебе заблагорассудится. Я с тобой и поддержу тебя во всем. В борьбе персов за независимость, в отделении Хорасана от халифата.

– Какое тебе дело до персов?

– Моя мать – персиянка знатного рода. Так же, как и твоя, – промолвил Амир, хотя прекрасно знал, что старшего сына халифа произвела на свет рабыня.

– Я заключаю тебя в тюрьму, – сказал аль-Мамун, – тебя будут пытать, а потом казнят.

– Это твое последнее слово?

Правитель Хорасана промолчал. Он склонился над курси и сделал вид, что занят бумагами.

Когда Амира уводили, он повернулся и сказал:

– Я погубил немало жизней, но если и впредь мне придется убивать, моими жертвами, повелитель, станут только твои враги!