Береговая стража - Дарья Плещеева

— Почти пришли, — прошептал Никитин. Вид разоренного храма даже его лишил ненадолго веселости.

Они пересекли церковь наискосок, Никитин отворил неприметную дверь, за ней был узкий и короткий коридор, куда выходили еще две двери. В одну он постучал условным стуком. Она отворилась.

— Здорово, Потап Ильич, — приветствовал Никитин обитателя темной комнатушки. — Вот мы тебе провиант принесли, на два дня хватит.

— Заходите скорее, ваши милости, нечего жилье выстужать, — отозвался бас.

— Ты что в потемках сидишь? — спросил Никитин, вталкивая в конурку сперва Саньку, потом войдя и сам. — Может, у тебя тут баба?

— Баба!.. — от этакого предположения бас расхохотался. — А что? Когда бы сама пришла — я б ее не выгнал. Так ведь не приходят, стервы.

— Держи провиант и докладывай.

— Ничего не было.

— Как — ничего?

— А так — батюшка наш только в храм выходил, служил, туда стариков человека три сбрелось, ну — для них. Потом ему просвирня Марковна узелок с просфорками да ковригу хлеба по старой памяти принесла, ругалась очень — сидит по уши в грязи. А кому у него блеск наводить? Попадья-то еще когда померла? Чуть не при покойной государыне.

— Вот упрямый черт! — даже с неким восхищением произнес Никитин.

— Ты сдурел — попа чертом честить?

— Вот, Румянцев, всем нам образец, — Никитин повернулся к Саньке. — Жил себе батюшка, в штате домовой государыниной церкви состоял. Дворец пришел в запустение, всех в другие места отправили, старых и бездетных — по богадельням, а этот остался. Я, говорит, своего храма не брошу. Я при нем сколько лет состоял, при нем, говорит, и помру. А смерть, говорит, если застанет в облачении и в алтаре, так то мне будет награда от Бога.

— Норовистый старчище отец Мисаил! — подтвердил бас. — И точно тут помрет. К нему уж приходили из епархии — ты, говорят, не крестишь, не венчаешь, не отпеваешь, отдай церковную книгу, помрешь — пропадет ведь, непременно на растопку пустят. Уперся — нет, да и все тут!

— А ты почем знаешь? Выспросил кого?

— Я вчера со здешним жителем Мирохой сошелся. Я ему стопочку налил, он мне полночи городил дребедень. Он сам из кухонных мужиков, а когда определили в богадельню — сбежал. Я, говорит, человек пьющий, но меня сама государыня помнит и в обиду не даст! Меня, мол, отсюда не погонят. А в богадельне тоска и от присмотра никуда не денешься.

Санька слушал, но не вникал. Он опять осознал нелепость своего положения — обстоятельства мешали душе скорбеть. Как вышло, что его загнали сперва в гости к госпоже Фетисовой, где он чудом избавился от чтения стихов? Как вышло, что он поехал в Деревянный дворец? Никитин тащил его и подгонял, а кто послал самого Никитина? Ведь было же над ним начальство — тот черный господин с сопливым носом, что ли?

Вместо того чтобы искать, найти и припереть к стенке красавчика Сеньку, он шатается по огромному заброшенному дворцу и слушает про неведомого батюшку…

— Точно ли никто за эти сутки не приходил к нему? — спросил Никитин.

— Точно так. Я для того и сижу тут в потемках, чтобы увидеть и услышать, коли кто идет.

— А чем развлекаешься? Богу молишься?

— Да песни пою, — несколько смутившись, признался бас.

— От твоей глотки как бы стекла не повылетали.

— Я тихохонько…

— Итак — что мы имеем? Днем отец Мисаил бывает в храме, посетители к нему приходят, вот, просвирня была. А как стемнеет? Один сидит?

— Один, да я за стеной, и слышу, когда кто через храм идет. Коли что — я тут же прибегу да криком всех соберу! — похвалился бас.

— А спишь когда?

— Сегодня заснул, как он спозаранку служить пошел. Я, ваша милость, честно хлеб свой зарабатываю! — обиделся бас. — Велено батюшку стеречь — я и стерегу!

— И стереги. Вот, Румянцев, обошлось без драки… — с заметным унынием сказал Никитин. — А я-то думал… Вот что, Потап Ильич. Ухтомский в Питер вернулся. Коли не сегодня — завтра, боюсь, прибежит. Бди, Потапушка, бди! Но не переусердствуй — ему довольно знать, что у его безо бразий могут быть свидетели, он не дурак. А то я тебя знаю — у тебя кулаки чешутся. Сие — во-первых, а будет и во-вторых. Поищи церковную книгу, братец.

— Я к нему заглядывал, когда он с утра в церковь пошел. Под кроватью — и то нет. Мало ли куда он ее во дворце спрятать умудрился! Она ведь ему каждый день не надобна. А тут драгунский полк вместе с лошадьми спрятать можно.

— Ну, ты все ж подумай, пораскинь мозгами. Пошли отсюда, Румянцев.

— Пошли, — согласился Санька. — Будь здоров, Потап Ильич.

— И ты, ваша милость, не хворай, — отозвался бас. — А служим честно, как государыне служили.

Санька понял — это отставной солдат, каких немало в столице.

Они вышли из Потаповой конурки и двинулись обратно — по коридору и через церковь. Никитин остановился у иконостаса.

— Румянцев, ты в Бога веруешь? — вдруг спросил он.

— А как же.

— Ну так помолись, что ли… Думаешь, я не вижу, что тебе тошно?

Сам он отошел к дверному проему (сама дверь давно была снята с петель), поставил фонарь на пол, прислонился к косяку — вроде бы и в храме, а вроде и снаружи.

Как молиться за упокой души — Санька не знал. Раньше не доводилось. Свечки за покойного отца и усопшую родню ставила мать, она же заказывала требы.

Санька подошел к иконостасу — в былые времена сиявшему позолотой. Лунный свет через высокие окна падал на невнятные лики — а ведь когда-то фигурант Румянцев мог на память перечислить образа местного чина, деисусного чина, праздничного чина, пророческого чина, как им следует располагаться. Всякие сведения, полученные в Театральной школе, вылетают из головы за ненадобностью — думал ли он, что придется ночью в разоренном храме вглядываться в лики, ища Богородицу и Господа в терновом венце, чтобы просить их за бедную Глафиру?

Но молитва за упокой не сложилась — зато родилась другая.

— Господи, найди убийцу, Господи, укажи его, — беззвучно твердил Санька. Теперь он даже был рад, что Никитин затащил его в Деревянный дворец. Темнота и смутные очертания ликов скорее помогали, чем мешали сосредоточиться, и молитва была проста — как у каждого обиженного: покарай, Господи!

— Румянцев! — тихо окликнул Никитин. — Слышишь?

— Что?

— Вот дурень…

Теперь и Санька услышал шаги. Кто-то двигался по дворцу — кажется, бежал…

— Двое? — сам себя спросил Никитин. — Чего их тут носит?

Шаги то удалялись, то приближались. Наконец они смолкли. Санька с Никитиным боялись дышать и простояли в полной неподвижности минут десять.

— Нам уходить нельзя… — прошептал Никитин. — Сейчас тут будет нечто любопытное…