Месть женщины среднего возраста - Элизабет Бушан

– Поторопись, – приказала она. – Опоздаем в салон красоты.

Два часа спустя, мучаясь от жгучей боли после жесточайшей эпиляции, которую мне когда-либо приходилось терпеть, и сияя после грязевой маски из доисторического источника, я села в шелковое кресло и подставила свои руки и ноги для завершающего штриха.

Передо мной на табуретку опустилась девушка, и ее тоненькие белые ручки стали колдовать над моими. Тело ее тоже было худеньким, и работала маникюрша отстраненно, будто ее тело присутствовало здесь, но мысли витали где-то далеко. Наконец она заговорила:

– Мадам не заботится о своих ногтях. С этим я спорить не стала.

Она осмотрела мою правую руку.

– Если будете делать маникюр постоянно, ногти отрастут.

Словно песчинка в устричной раковине, я сидела в роскошной комнате, пока мои руки покрывали слоем крема, пудры и лака, чтобы превратить меня в жемчужину. Девушка продолжала бороться с моими заусенцами.

– Я буду делать маникюр, – заявила я. – Обещаю.

Так как мне было любопытно, Мазарин отвела меня посмотреть на дом в шестнадцатом округе. Даже в районе, где красивые дома росли как грибы, этот дом выделялся. Построенный из ослепительно белого камня, с множеством окон, он лучился величием, поражал завершенностью и хранил память о былых временах.

– Примерно тысяча семьсот тридцатый год, – прошептала Мазарин, когда мы, словно дети, заглянули во дворик сквозь кованые ворота.

– Почему ты шепчешь?

– Не знаю. – Мазарин заговорила нормальным голосом. – Одно время дом принадлежал герцогу де Салли. Внутрь заходить не будем, но там все в безупречном состоянии. Белый муслин, полированное дерево и прочее. Огромные кровати. Домработница – фанатка своего дела; прочитала мне лекцию о том, как избавиться от чешуйницы.

Несколько окон были открыты; в них порхали белые муслиновые занавески.

– Значит, он не твой, – сказала я. Этот дом не станет прибежищем для плачущего ребенка, уставшего подростка и даже для обиженного взрослого. Это всего лишь место, где искусственно поддерживается вожделение.

– Пойдем. Ненавижу это место.

Когда мы уходили, из ворот, цокая высокими веретенообразными каблучками, вышла девушка. Она была стройной, смуглой и выглядела ухоженно. Замешкавшись, чтобы поправить золотую цепочку, поддерживающую сумку на плече, она поймала мой взгляд и улыбнулась в ответ коротко и жестко.

У входа в метро стояла цветочница с ведрами подвядших лилий и роз. Лепестки лилий сжались, как клешни; у роз был побитый вид. Рядом возвышалось еще одно ведро, наполненное вульгарными оранжевыми герберами – уродливыми, но живыми. Повинуясь импульсу, я купила букет.

В квартире Мазарин поставила герберы в вазу. В уголках ее губ залегли горестные морщинки.

– Ксавье должен был мне сказать.

Теплым воскресным днем я вернулась на Лейки-стрит. На полу валялась куча писем. Я подняла почту и рассортировала ее по стопочкам. Счета, реклама, открытка от Поппи и еще одна – от Сэма. Оба сообщали, что у них все хорошо и мне не о чем беспокоиться.

Согретая заботой детей, я прошлась по дому, открывая окна и впуская свежий воздух; позвонила Ианте, которая должна была приехать на ужин. Потом проверила, как там мистер Сирс.

– Я и не заметил, что вы уезжали, – сказал он, когда я положил ему на колени коробку шоколадных конфет, привезенную специально для него.

– Рада, что вы по мне не скучали.

– Я тут размышлял о том, как мне повезло. Целый день на это уходит.

Я рассмеялась:

– Вообще-то я занималась тем же. Дома я приготовила макароны с сыром и накрыла стол в кухне. Моя мать всегда любила плотную, жирную и простую еду.

Ианта приехала точно вовремя и выглядела как обычно: опрятная, в мягком голубом кардигане и хлопчатобумажном платье в цветочек с широкой юбкой, только немного бледновата.

– Может, поужинаем в саду? Жалко сидеть дома в такую погоду.

Я даже не попыталась объяснить, почему сад так запущен. Просто достала поднос и свалила на него столовые приборы и фарфор.

Ианта наблюдала за мной.

– Есть новости?

– Насколько я знаю, нет.

Она вздохнула: сдавленный, раздраженный вздох родителя, которого швырнули о кирпичную стену:

– Не знаю, что бы подумал твой отец.

– Отец был очень практичным человеком, мама. Уверена, он бы понял. Мне кажется… все зашло слишком далеко и мы уже не сможем помириться. Мне придется признать, что Натан решил уйти окончательно. Этого мне не изменить. Я знаю, он никогда не принял бы столь безоговорочное решение, если бы не был настроен серьезно. Это гораздо сложнее, чем простить и забыть.

– Да, сложнее, если ты так решила.

– Мам, поверь мне… – Уязвленное выражение на лице Ианты заставило меня сменить тактику. – Раз уж мы об этом заговорили, ты так толком и не объяснила, почему снова не вышла замуж.

– Не нашла подходящего человека.

Настала моя очередь вздыхать.

– Неправда. Был же Джимми Биствик. Он годами вокруг тебя крутился. Или милашка Нил… так почему же? Тебе было бы намного легче. Меньше мучилась бы одиночеством, и так далее. – Ианта отвела взгляд. – Давай же, расскажи мне.

Вытянуть признание было непросто.

– Твой отец был для меня всем. Я не была уверена, что у меня получится во второй раз. Что мне так повезет.

– Значит, все не так просто. Здесь замешана магия, колдовство; нужно верно подгадать время.

Ианта взяла поднос.

– Роуз, иногда мне кажется, что ты нарочно ведешь себя как дура. Главное – иметь здравый смысл и быть альтруисткой. Но я сомневаюсь, что в наше время кто-то разделяет мое мнение.

– Ты сама себе противоречишь, мама. Признай.

Потерпев поражение, она пожала плечами:

– Не могу объяснить.

В этом году я не доставала стулья из сарая в саду, так что пришлось взять пару из кухни. Ианта тяжело опустилась на стул.

Макароны с сыром навевают умиротворение; мы ужинали в тишине. Потом Ианта задумчиво проговорила:

– Жить с твоим отцом было чудесно: я и все, кто его окружал, чувствовали себя в безопасности. Поэтому я так и не оправилась после того случая с завещанием. Это было так на него не похоже.

К моему ужасу, ее глаза наполнились слезами.

– О мама, прошу тебя, не надо. Не плачь.

Ианта достала из рукава кардигана аккуратно выглаженный платочек и прижала его к глазам.

– Ничего… Все в порядке… Вообще-то меня кое-что беспокоит. Мне приходится сдавать анализы, и я плохо сплю. – Ее молчание встревожило меня сильнее, чем все, что она сказала до этого. – Ничего серьезного, знаешь…