Дорога без тебя - Лина Эдриан

Мы по очереди сходили в душ, потом уселись на кухне пить горячий чай.

— Он такой молодой… как же так, — расстроенно звучал периодически ее голос.

Кажется, она даже не осознавала, что произносит это вслух.

Тамара Валентиновна дрожащими пальцами помешивала ложкой в кружке, хотя даже не положила сахара. Ей было уже шестьдесят пять лет. Ее обычно ухоженное лицо, на котором всегда светился аккуратный макияж, сейчас было бледным и без следа косметики, поэтому она выглядела старше, чем обычно. Мое сердце сжималось каждый раз, когда я смотрела на нее. Я впервые видела, чтобы горе так быстро и сильно преобразило человека, до неузнаваемости.

— Тамара Валентиновна, все будет хорошо, — тихо прошептала я, касаясь мягко ее руки.

Но я не знала — а будет ли хоть что-то еще хорошо.

Врачи давали неоднозначные прогнозы. Именно сейчас мне казалось жизненно важным, чтобы Денис очнулся, был здоров и полон сил. Я не выживу, не справлюсь, если с ним что-то случится, если его не станет. И дело не только в необъятном чувстве вины. Просто сейчас я осознала, что именно Денис был за все последние года для меня самым родным и близким человеком. И я не могла представить, как это — жить в мире, где нет его.

И нет, это не про то, что я вдруг решила к нему вернуться. Совсем не об этом. Нам с ним больше не по пути — это я понимала явно и точно. Он не сможет простить, а я уже, наверное, и не хочу этого. После всего, что произошло за последнее время между мной и Тимуром, я поняла и приняла, что только Старцев — тот, кого я действительно умею любить всем сердцем, всей душой. Все остальное самообман.

Но мне важно было просто знать, что я не сломала жизнь человеку, который любил меня так, как никто больше. Заботился, оберегал, делал счастливой. Помог встать на ноги, стать личностью, обрести профессию. Сделал для меня так много. И ни разу не причинил боли, если не считать той сцены в его кабинете. Мне важно было знать, что он живет, дышит… и увидеть его однажды вновь счастливым.

Глава 25. Тимур

Я смотрю на склонившуюся фигуру над больничной койкой. Саша заботливо поправляет одеяло, хмурится, что-то даже бормочет себе под нос.

Отворачиваюсь от прозрачной двери, прислоняюсь затылком к стене, устало вздыхая.

Да, не это я ожидал здесь увидеть. Совершенно не это.

Как теперь поступить, не знаю. Я нарушил подписку о невыезде, чтобы примчаться к ней, поговорить. Да, заплатил кому надо, прилично заплатил, но все-таки приехал.

Несколько дней метался как зверь в клетке после того, как узнал, что она уехала в Питер, к мужу. Сначала злился адски, решив, что сука она двуличная, и нет смысла по ней убиваться. Но мне нужно было убедиться, удостовериться, разобраться. Своими глазами увидеть.

Увидел. А что делать с новыми знаниями ума не мог приложить.

Еще раз посмотрел на тонкую, худую фигуру в больничном халате. Обычно распущенные волосы собраны в хвост, который уже немного растрепался, так словно она слишком много времени без перерыва находится в больнице и ее абсолютно не заботит такая незначительная деталь как внешний вид.

Врач сказал, что все серьезно. Есть шансы, что Самойлов просто не очнется, а если все-таки откроет глаза, может остаться инвалидном.

— Блядь, — тихо, смачно выругался под нос.

Вот почему она так спешно уехала. А уже себя надумал… кучу всего. Представлял, как она тут трахается с Самойловым, и сходил с ума. Даже литры виски не помогали заглушить эти надоедливые, безумные образы в моей голове.

Еще раз посмотрел на Сашу. Она уже не стояла, а сидела рядом с кроватью на стуле. Склонила голову, взяла руку Самойлова в свои и прижалась к ней лицом. Смотрела куда-то вдаль невидящим взглядом.

Эта сцена меня бесила. Столько в ней было интимного, словно этих двоих связывало так много личного и важного. Будто бы вся эта ситуация разворошила ей душу и убивала ее медленно и мучительно. Саша словно похудела, осунулась, была бледнее, чем обычно. И от мысли, что она настолько сильно переживает из-за своего мужа, я почувствовал себя так, словно кто-то прокручивает нож в моей груди.

Мне тяжело было принять, что он так много для нее значит. Я всегда максимально старался абстрагироваться от всего, что касалось их отношений. Я просто не мог вынести мысли, что она действительно его любит. А если даже не любит, то чувствует что-то сильное, весомое, важное. Никто не имел права занимать такое значительное место в ее жизни, кроме меня. Никто…

Мне не было все равно. На него. На них. Никогда. Мне слишком важно было, чтобы она была моей и только моей. Всегда. И тяжело смириться с тем, что кто-то другой называет Сашу своей, тем более на законных основаниях.

Но не хотел, не имел права просить ее уйти от Самойлова. Бросить, развестись. Тогда это было бы мое решение, а не ее. Я ждал… ждал, что она сама поймет, услышит. Ведь я постоянно… постоянно говорил, как она мне нужна, что я не хочу ее отпускать, не могу. Никогда.

И я видел, как она сопротивлялась мне, нам. В ее жизни уже все было нормально, правильно, как надо, а тут пришел я. Она смотрела на Дениса так, как никогда на меня. С затаенной глубокой нежностью, благодарностью, доверием. И она рвалась к нему обратно тогда, когда я пытался ее отвоевать, забрать, присвоить.

Я должен был… наверное, быть как всегда эгоистом и просто выдвинуть ей ультиматум — разводись. И я бы так и сделал…

Я точно не был чертовым моралистом, ни на грамм. Мне было плевать на Самойлова. Скорее наоборот — мне хотелось ему хорошенько вдарить и что-нибудь сломать. Я бы с удовольствием смотрел, как он захлебывается собственной кровью и исчезает из жизни Саши. Навсегда.

Но я, черт возьми, не мог выдвинуть этот ультиматум, потому что тогда она никогда бы не согласилась с тем, что сам я не разведусь. Нельзя требовать то, что не можешь дать в ответ. Человек этого просто не примет,