Неукрощенная - Элизабет Лоуэлл

Мэг двумя руками несла плотно закупоренную бутылочку по коридорам замка в свои комнаты. Обычно она ставила яд, чтобы дошел, в нишу в комнате для растений, но сейчас побоялась оставлять его без присмотра.

Со смешанным чувством раздражения и любопытства Доминик смотрел, как Мэг открыла тайник в деревянной стене, отделявшей ее покои от спальни и гостиной. Поставив туда бутылочку, она задвинула панель и облегченно вздохнула. Тайник исчез без следа.

– Вы никому не скажете про яд? – спросила она с тревогой, повернувшись к мужу, который молча следил за ней.

Доминик пожал плечами и закрыл за собой дверь.

– Это так важно?

– Если с этим пузырьком что-нибудь случится, я не смогу приготовить новую порцию еще по крайней мере две недели. А тогда может быть уже поздно.

– Почему? Почему будет поздно?

Мэг лихорадочно думала, что сказать Доминику, не нарушая обещания, данного Старой Гвин. Наконец она заговорила, тщательно подбирая слова; она не хотела лгать.

– Некоторые мои лекарства очень сильные. Если их давать не правильно, они могут убить. Это, – Мэг показала в сторону спрятанной бутылочки, – противоядие для одного из самых сильных настоев, снимающих боль. После смерти лорда Джона я сделала новую порцию этого лекарства, а теперь для предосторожности надо сделать и противоядие.

– Для кого?

– Я не понимаю.

– Джон умер. Для кого ты приготовила такое опасное лекарство?

Прямой вопрос заставил Мэг вздрогнуть. Как избегнуть лжи, не говоря правды?

– Я видела, что ваши рыцари усердно тренируются. Рано или поздно они могут поранить друг друга. И я приготовила настой, чтобы помочь им.

Несколько мгновений Доминик смотрел в зеленые глаза. Весь род Глендруидов, казалось, изучал его через них с плохо скрытой тревогой. Он понимал, что не может проверить достоверность этих слов.

– Я не скажу никому, – медленно проговорил Доминик. – Но Саймон уже знает, что вы взяли настой в свою комнату.

– Постарайтесь, чтобы он хранил тайну.

Доминик кивнул:

– Но вы будете у меня в долгу.

В улыбке Доминика была смесь триумфа и чувственности, и щеки Мэг покраснели.

– Да.

Явно нервничая, Мэг повернулась, чтобы помешать угли в очаге. Доминик смотрел, как она нагнулась к огню. Чем дольше он был рядом со своей женой, тем больше его охватывало нетерпение, тем сильнее он хотел посеять семя будущей династии в ее тело.

Ловкость, с которой двигались ее руки, говорила о том, что разжигать огонь для нее привычное занятие.

– Эдит не отрабатывает свой хлеб, – сказал он негодующе.

– Что?

– Кажется, твоя служанка не так уж много времени уделяет своим обязанностям.

– Иногда проще что-то сделать самой, чем просить слуг. В любом случае Эдит не была бы служанкой, если бы ее отец или муж были живы. Она сама имела бы служанок. Я стараюсь не задевать ее гордость, насколько это возможно.

– А что случилось с владениями ее семьи? – спросил Доминик.

– То же, что и со всей Англией. Вильгельм с сыновьями захватили землю и поделили ее между своими рыцарями. Все принадлежит норманнам.

Доминик внимательно слушал, но не почувствовал той ненависти, что звучала в голосе Эдит, – ненависти, которую испытывали к нему все слуги замка, несмотря на любовь к его жене. Не уловил он и протеста, который ясно слышался в голосе Дункана. Мэг говорила с тем же безразличием, с каким считала бы овец в поле. Она даже не подняла глаз от корзины с дровами.

– Разве ты не ненавидишь норманнов, как другие жители замка? – спросил он.

– Некоторые из них грубы, кровожадны и жестоки, – сказала Мэг, выбирая поленья.

– То же самое можно сказать о мужчинах из Шотландии или из Святой Земли, – возразил Доминик.

– Да, – согласилась Мэг, грустно глядя, как разгораются ветки, которые она только что положила в очаг. – Жестокость не имеет границ.