Я преподам вам урок! - Tommy Glub

42 глава

И тут слышу:

—...точно говорю, это Михайлова с экономики!

Замираю.

Голоса за спиной — два парня, судя по тембру. Громкие, уверенные, им нечего скрывать и незачем понижать голос.

— Да ладно! Откуда инфа?

— Мой сосед по общаге с ней в группе. Говорит, давно все знали, просто молчали.

— А препод?

— Семенов! Ну, который по макроэкономике. Лысый такой, в очках.

— Семенов?! Он же старый! И женатый!

— Ну так и что? Видать, не все дома получает.

Грубый мужской смех.

Михайлова. Семенов. Не я. Не Дар. Не Ян…

Стаканчик застывает у губ, остывший кофе не касается языка. Я не дышу — секунду, две, три…

Облегчение накрывает такой мощной волной, что я едва не роняю стаканчик снова. Ноги подгибаются, глаза предательски щиплет.

Не мы. Господи. Не мы.

Хочется смеяться, хочется плакать, хочется закричать на всю столовую: «Это не мы!» — и пусть все смотрят, пусть считают сумасшедшей. Хочется лечь прямо здесь, на грязный столовский пол, среди крошек и разлитого чая, и просто полежать — минуту, час, вечность.

Руки все еще дрожат — но уже иначе, не от страха, а от выходящего адреналина. Делаю глоток кофе — холодного, горького, отвратительного. Но это самый вкусный кофе в моей жизни.

Следующие пары проходят как в тумане — но уже в другом, легком, почти эйфорическом, будто я выпила два бокала вина на голодный желудок. Мир кажется расплывчатым, нереальным, неожиданно добрым.

Улыбаюсь невпопад: преподаватель рассказывает о чем-то серьезном и важном — улыбаюсь; одногруппница жалуется на зачет — улыбаюсь; кто-то говорит, что у него заболела кошка — и я, черт возьми, все еще улыбаюсь.

Киваю, когда не надо, соглашаюсь с чем-то, чего не слышала, говорю «да» на вопрос, который явно требовал развернутого ответа. Однажды называю преподавателя по уголовному праву «Дарьей Александровной» вместо «Дмитрий Александрович» — он смотрит на меня долго и тяжело, как на сумасшедшую.

Возможно, я и есть сумасшедшая. Возможно, последние три месяца были одним долгим, запутанным помешательством…

К вечеру слухи обрастают сочными подробностями — противоречивыми и невозможными. Обрывки долетают отовсюду: в коридоре, в туалете, в очереди за кофе.

Михайлова — отличница, красный диплом светил. Умная, тихая, из хорошей семьи.

Семенов — женат двенадцать лет. Двое детей: мальчик и девочка. Дача в Подмосковье…

Их застукала уборщица — или охранник — или, по самой смачной версии, сама жена Семенова, которая пришла сделать сюрприз к годовщине и получила сюрприз сама.

Мне их жаль — немного, самую капельку. Где-то сейчас сидит Михайлова, такая же бледная, как я утром, с такими же трясущимися руками, с таким же ужасом в глазах. Ее жизнь рушится, репутация — в клочья, будущее — под большим вопросом. И Семенов — что бы он там ни натворил — смотрит в лицо жене, детям, коллегам, объясняется, оправдывается…

Мне их правда жаль. Но, в основном, я думаю: «Слава богу, не мы».

Слава богу, сегодня это чья-то чужая катастрофа…

* * *

Ресторан прячется в центре, в переулке, который я никогда бы не нашла сама.

Тяжелая дверь с бронзовой ручкой. Швейцар в ливрее — настоящий, как в кино. Мягкий ковер под ногами, заглушающий шаги.

Внутри царит уютный полумрак: приглушенный свет, тихая джазовая музыка без слов. Столы расставлены далеко друг от друга — для приватности. Официанты в белых рубашках скользят между ними беззвучно, словно призраки.

Из тех мест, куда я никогда бы не зашла сама — слишком дорого. Сейчас мне это не по карману. Но они здесь, и я иду к ним.

Дар и Ян ждут в отдельной кабинке в глубине зала. Бархатные диваны цвета запекшейся крови, живые свечи пляшут на столе, бутылка вина уже открыта, два бокала наполнены.

Третий ждет меня.

Ян замечает первым — поднимает голову, и его лицо меняется. Он встает, идет навстречу, целует в щеку — быстро, почти целомудренно, мы же на людях, мы всегда осторожничаем. Но его большая теплая рука ложится на мою талию и задерживается чуть дольше, чем нужно, пальцы едва заметно сжимаются.

— Малышка, — его голос низкий, обволакивающий, как темный шоколад. — Ты бледная.

— День был… — начинаю и осекаюсь.

Как объяснить? Как вместить восемь часов чистого ужаса в одно предложение?

Сажусь на диван, мягкий теплый бархат приятно принимает меня. Ноги гудят, все тело гудит от усталости и отпустившего напряжения.

Дар сидит напротив и смотрит внимательно, изучающе. Его темные непроницаемые глаза сверлят меня, ища ответы. Очки поблескивают в свете свечей. Лицо спокойно, но я замечаю: складка между бровей глубже обычного, пальцы на ножке бокала напряжены.

— Что случилось?

Два простых, прямых слова — и меня прорывает.

— В универе весь день говорили про роман препода и студентки, — голос звенит, срывается, слова льются торопливо и сбивчиво. — Весь день! Все только об этом и говорили — в коридорах, в столовой, на парах, везде! Я думала, это про нас. Думала, кто-то видел, кто-то узнал, что…

Сбиваюсь, хватаю бокал с водой, руки дрожат, но я удерживаю стекло, делаю большой глоток, еще один.

— Я чуть с ума не сошла, — продолжаю тише. — Два часа тряслась как идиотка. На паре по праву спросили про статью — я забыла, как меня зовут. Забыла все. Сидела и думала: это конец, вас уволят, меня отчислят, мама узнает от чужих людей, все…

Замолкаю, горло перехватывает.

— А потом оказалось, что это Михайлова с экономики. И Семенов. Не мы. И я…

Голос окончательно ломается.

Они смотрят на меня. Ян — с выражением, которое я не могу до конца прочитать, в нем что-то мягкое и одновременно острое, боль и нежность сразу. Дар — все так же внимательно, глаза чуть сужены, челюсть напряжена.

Тишина повисает между нами.

А потом оба начинают смеяться.

Я дую губы и почти обиженно пью воду дальше, а когда уже не хватает сил терпеть их смешки, спрашиваю:

— Что смешного?

Ян успокаивается первым, не в силах сдерживать улыбку. Дар пьет вина.

— Даже если нас уволят… Тебя не отчислят ни при каком раскладе, крошка. Если ты сейчас согласишься на мое предложение, уверен, твоя жизнь круто изменится…

43 глава

Бокал замирает у моих губ.

— Предложение?

Слово повисает в воздухе между нами — тяжелое, многозначное. Свечи продолжают танцевать, джаз мурлычет что-то томное, но мир вокруг будто подергивается