Измена. Забудь обо мне - Хелен Кир

Что же, значит у нас другой путь и кто знает, чем он закончится.

Дело не в предательстве. Я поняла давно. По сути, прожив долгое время без Гордеева, получив «бесценный опыт» долбанутого замужества с его братом, осознала, что все дрянь и тлен. Важнее другое. Не присутствие Татки мешало тогда, не измена с ней или что там у них было, нет.

В глубине души мы оба знаем истинный дамоклов меч. Он пострашнее дурных измен и бесцельных разговоров о любви и всего прочего.

— Хан, брось, — командую щену. — Отцепись от палки, вот же плохиш.

Отдираю корягу, но не отдает. Порыкивает, оговаривается. Треплет и назад отскакивает. Вот же неслух. Про «нет проблем» я поторопилась с выводами. На улице бесчинствует, как может маленький проказник.

— А-а, — запевает Катя.

Отлично. Сразу вдвоем, да?

Лезу в коляску, вытаскиваю дочь. Успокаиваю, проверяю. И сразу в голую щиколотку тычется наглая морда.

— Хан, упаду же, — беззлобно ругаю.

Присаживаюсь на скамейку, достаю бутылочку, всовываю дочке. Моя проголодавшая малышка с жадностью присасывается. Хан тут же кладет морду на колени.

— Ой, ну не надо. Кто перед выходом из дома сожрал полную миску?

Прикрывает лапами нос. Достаю ему немного корма, смотрю куда положить. Едва кладу как, р-р-раз и нету. Зато успокаивается. Тоже не обделили, да? Треплю по наглой мордашке.

Его подарок … С умилением смотрю. Хотя нет. Ханыш это не подарок, это восполнение пробела, затыкание зияющей дыры в душе. Память о родителях, память о детстве, память о защите и преданности.

Мой Хан — своеобразная регенерация душевного покоя и мечты в будущее. Это основа, фундамент и вера в себя. Это рефреном, слоями падающая броня и стократная защита от невзгод. Вот, что значила для меня моя собака. О том, как подло его застрелил Сергей, когда Хан защищал, стараюсь не думать. Я стерла огромным усилием воли страшные кадры, иначе свихнулась бы. Правда. Я не вру.

И Ярик попытался мне вернуть веру. Бесценно!

Теплый язык касается тыльной стороны ладони.

— Эй, ты чего?

— Р-р-р, — мотает головой и пытается схватить зубами манжет.

Ясно, хочет играть. Достаю резиновые шарики, бросаю вдаль. Хан вроде пытается бежать, а потом резко останавливается.

И вдруг.

— Р-р-р.

Что такое, он никогда не реагировал так. Маленький еще. А тут прям рычит. Неумело, тонко, но порыкивает. Чудеса. А может он уникум у нас, а? Ведь бывает же? Я почему-то верю, что Хан эксклюзив.

Я своей собаке доверяю, да? Несмотря на то, что кроха еще. Оглядываюсь по сторонам, ищу источник беспокойства.

И черт побери нахожу.

Недалеко от нас стоит женщина.

В возрасте. Элегантная. Ухоженная и чертовски похожа на Ярослава. Или он на нее.

— Ханыш, — не знаю почему прилепилась ко мне дурная кличка. Ханыш какой-то, может потому, что он мал еще. Не знаю. — Ко мне.

Стоит. Щен не дрессирован, что и понятно. Рано. Но кое-что все равно понимает или окончательно уверовала в собакена, думаю, что он как человек. Дома я с ним разговариваю, если честно. И Катьку он сторожит.

Подтаскиваю его к себе.

— Проходите, — кричу женщине.

Мало ли. Вдруг она боится. Люди по-всякому на собак реагируют, даже маленьких опасаются. Может она из противников животных, кто знает. Проблемы нам не нужны.

— Я к вам, — отвечает и направляется на встречу.

Зависнув, соображаю.

Вблизи она еще красивее и явственнее похожа на Ярослава. Именно на него. Нос, чувственные губы и такие же буйные волосы. Высокая, но отчего-то очень изможденная. Замученная какая-то.

Или нет? Ведь тогда с отцом была другая женщина, когда я с Сергеем еще жила. Ничего не понимаю.

— Меня зовут Тина.

— А отчество?

— Ну если хотите Валентина Владимировна. Я мама Ярослава.

— Оу, — не знаю, как реагировать. — Очень приятно.

— В дом не пригласите? Ярик там?

— Нет. Он в … — запинаюсь. Не знаю, можно ли говорить. — Пройдем к нам, — выкручиваюсь. — Чаю хотите?

— Спасибо, — напряжение ее отпускает. — Хороший пес. А это она? — показывает на коляску. — Моя внучка, да?

— По всей видимости, да.

— Алёна, я рада, — трогает за рукав. — Если еще выслушаете, то вдвойне буду благодарна. Мне есть, что рассказать.

47

Мать Гордеева осторожно разувается и проходит сразу на кухню. Мнется и стесняется. Мне так неудобно, что она себя не в своей тарелке чувствует. Она словно облаком беспросветной печали в пополам с виной окутана.

Решительно взмахиваю рукой в приветственном жесте. Говорю, чтобы ощущала себя как дома. А то мне самой не по себе. Валентина Владимировна смущенно и как-то затравленно улыбается. Провожаю ее мыть руки, сама на кухне споласкиваю.

Катя кряхтит. Мгновенно раздеваю дочь, сажаю в слинг. Так, что тут у нас. Чай и зефир. Отлично.

— Вам помочь?

— Нет, спасибо, — улыбаюсь и ловко достаю чайные пары.

— Хотите подержу?

Машинально хватаю Катьку, прижимая к себе. Я пока не готова доверить ребенка. Мать Яра прячет взгляд, но я правда не могу. Может и надо дать, но нет! Укрываю боязнь за улыбкой и прокашлявшись щебечу.

— Да что вы, мне не тяжело. Все хорошо.

Она понимающе кивает. Вроде сглаживается неловкое впечатление от ситуации. Кручусь по кухне, как белка в колесе. Затираю окончательные следы дискомфорта.

— Дайте хоть чай разолью, — встает она.

— Ага, — отдаю заварник, — спасибо. Я пока бутерброды сделаю. Вы же с дороги.

Пока режу все, стараемся разговаривать. О погоде, о природе. О собаке. Но все не то. Главное впереди. И вот это главное наступает.

— А когда Яр будет дома?

— Валентина Владимировна, я боюсь сегодня вы его не дождетесь.

— Спрашивать где он — бесполезно? Так понимаю.

— Я бы не хотела, — пожимаю плечами.

— Правильно, деточка, — устало выдыхает. — Тоже не сказала бы. Знаете, я отвратительная мать. Чудовищная. Сбежала от детей и мужа.

Ничего о стороне жизни родителей Яра я не знала. Сергей изначально рисовал совсем иное. Даже не подозревала, что у них большая компания, имя на рынке сбыта и так далее. Но уже давно пришла к выводу, Сергей всегда врал. Я существовала с ним в иной реальности, тщательно завешанной и наглухо зашторенной.

Информация поражает до глубины души. Значит и у этой женщины вся жизнь наперекосяк.

— Как?!

Восклицаю, прикрывая рот рукой. От возгласа щен дергается и приподнимает голову с торчащим ухом, а потом не обнаружив ничего страшного заваливается