Верни меня во вчерашний день - Жасмин Литтл

Всё казалось приключением. Я жила полной жизнью каждый день, а теперь просто выживаю.

Глухой стук выводит меня из задумчивости. Сначала он кажется похожим на стук в дверь, но звук слишком уж монотонный — тук, тук, тук, тук — и явно доносится с нашего переднего двора.

Я заворачиваю маффин в салфетку и кладу его в сумку, затем иду к двери и распахиваю её.

В конце нашего двора мужчина в белой рубашке и тёмно-синих брюках устанавливает табличку «Продаётся» на границе нашего участка.

— Эй! — кричу я, бросаясь вперёд. — Что вы делаете?

Он поднимает на меня взгляд, протягивает руку и представляется с улыбкой:

— Роджер Смит.

Я поджимаю губы и упираюсь руками в бока:

— Ладно, мистер Смит, и что же вы, по-вашему, делаете?

Он убирает руку и потирает затылок.

— Объявление выходит сегодня, поэтому я хотел убедиться, что…

— Объявление? О чём вы говорите?

Моё сердце уходит куда-то в пятки, во рту пересыхает, когда я смотрю на табличку с раздражающим изображением лица Роджера и крупными красными буквами «ПРОДАЁТСЯ». Здесь наверняка какая-то ошибка. Этот дом для меня гораздо больше, чем просто жильё. Это был дом Мэллори, дом нашей мамы.

Роджер хмурится, бросая взгляд поверх меня.

— Ваш отец дома?

— Что?

Сердце начинает колотиться так сильно, что, кажется, вот-вот выскочит из груди.

— Джон говорил, что будет занят сегодня, но он ещё здесь? — бубнит мужчина, но я перестаю слушать. Его слова — лишь фоновый шум к тому ужасу, который я начинаю испытывать.

Это неправда: папа бы мне сказал. Нельзя просто продать дом, не посоветовавшись с теми, кто в нём живёт. Этот человек не может говорить правду. Папа никогда бы так со мной не поступил.

— Нет! — кричу я, обхватываю руками столб таблички и вырываю его из земли.

— Эй! — возмущается мистер Смит, пытаясь схватить меня за руку. — Я просто делаю свою работу.

Я швыряю табличку на землю и топчу её, пинаю до тех пор, пока она не трескается.

— Мы не продаём наш дом!

Я надеялась, что уничтожение таблички заставит меня почувствовать себя лучше, но это не унимает жгучей боли в сердце. Неужели папа на самом деле решил продать наш дом?

Миссис Майерс, которая поливала цветы на своём газоне, бежит к нам.

— Эмма, всё в порядке!

Вовсе нет.

Она хватает меня за руку, оттягивая назад, и я позволяю ей. Не могу бороться со старушкой. Роджер поднимает табличку и отступает, смахивая грязь со своего поцарапанного изображения на ней.

— Я вернусь, когда мистер Адлер будет дома.

— Не утруждайтесь! — кричу я, сжимая кулаки и замахиваясь в пустоту, так как риелтор уже далеко от меня.

Он торопится обратно к своей машине и заводит её всего через несколько секунд после того, как запрыгивает, но миссис Майерс не отпускает меня, пока мистер Смит не отъезжает на безопасное расстояние — достаточно далеко, чтобы я не могла догнать его машину и нанести ещё больший ущерб.

— Разбитая вывеска не остановит твоего отца от продажи дома, — качает головой соседка.

Я смотрю на неё глазами, полными гнева и слёз. Ноздри раздуваются, губы дрожат.

— Вы знали?

Она вздыхает, потирая лоб.

Миссис Майерс и её муж живут по соседству: их дом, наш и тот, который раньше принадлежал семье Майлза.

— Я подозревала, что это лишь вопрос времени, — отвечает соседка.

Почему она говорит так, будто продажа дома — это вполне естественно? Неужели все, кроме меня, ожидали этого?

— Что вы имеете в виду?

Миссис Майерс переводит взгляд на небо. Наверное, так ей проще, чем смотреть на меня.

— Как ему теперь платить за этот дом?

Стискиваю зубы, чтобы не закричать. Она права, но я не хочу признавать это. Не хочу признавать, насколько изменилась моя жизнь. Время остановилось после смерти Мэллори. Папа часами искал её по берегам реки, а после того, как ему сказали, что она «предположительно мертва», едва находит силы, чтобы вставать по утрам с постели.

После ухода мамы Мэллори заботилась о нас, и никто из нас не знал, что делать без неё. Мы до сих пор не знаем.

Папа притворяется, что выполняет отцовские обязанности, но это не то же самое. В нём не осталось искры. Он словно оболочка человека, которым был раньше, и это так печально.

Миссис Майерс прокашливается.

— Почему бы тебе не зайти позавтракать?

Я всхлипываю и качаю головой:

— Нет. Мне нужно в школу.

Последнее, чего мне хочется, — это сидеть за её кухонным столом и рассказывать о своих чувствах. Она понятия не имеет, через что я прохожу и каково это, когда твоя жизнь рушится в одночасье и нет надежды, что всё исправится. Вот чего мне хочется: я хочу вернуть свою прежнюю жизнь. Она не была идеальной, но была лучше, чем сейчас.

— Хорошо, — вздыхает Миссис Майерс, обеспокоенно глядя на меня. — Просто постарайся не попадать в неприятности.

Неохотно киваю и ухожу.

Это неправильно. Этот дом — всё, что у меня осталось от Мэллори. И от мамы. Я не хочу, чтобы его у меня отняли. Разве я ещё недостаточно потеряла?

Мы живём примерно в пятнадцати минутах ходьбы от старшей школы Кардейл, или в десяти, если срезать через кукурузное поле мистера Кэмпбелла. Но сейчас у меня нет сил на бег, если он меня вдруг заметит.

Я смотрю себе под ноги, с трудом переставляя их одну за другой по тротуару. С неба срывается капля и приземляется мне на голову. Смотрю на облака и загадываю, чтобы пошёл дождь. Бросаю вызов Вселенной, чтобы она сделала мою жизнь ещё более несчастной, чем она есть сейчас.

Возможно, я пугаю её, потому что добираюсь до школы без малейшего намёка на дождь. Однако небольшого облегчения недостаточно, чтобы поднять мне настроение.

Школьный двор утопает в аккуратно подстриженных кустах и деревьях, которые контрастируют с трёхэтажным кирпичным зданием. Окна с белой отделкой настолько велики, что занимают почти столько же места, сколько и кирпичная кладка.

Для многих это место возможностей и отражение их высокого положения в обществе: родители гордятся тем, что их дети учатся в старшей школе Кардейл, считавшейся первой ступенькой на пути поступления в Йельский и Гарвардский университеты.