Верни меня во вчерашний день - Жасмин Литтл

— Ой, — проговорил он с ехидной ухмылкой.

Внутри меня, казалось, извергался вулкан, а кровь забурлила, как лава. Я рванула вперёд, крича во всё горло, подбежала к тому мальчишке и толкнула его:

— Получай, невоспитанный сопляк!

Один из учителей дунул в свисток и побежал в нашу сторону.

— Эй! — вскрикнул Рики, грубо хватая меня руками.

В тот же миг Майлз бросился к нам и оттолкнул Рики от меня, повалив его на землю. Он толкнул этого мальчика так сильно, что сам оказался сверху, вцепившись в ворот его рубашки.

— Не трогай её!

Моё сердце билось с невероятной скоростью, потому что Майлз всегда отличался терпением, а тут вдруг вступил в драку посреди школьного двора!

Рики удалось перевернуться, прижать Майлза к земле и ударить кулаком прямо в глаз. Снова раздался свисток, пронзая воздух резким, неприятным звуком.

— Успокойтесь, мальчики! — крикнул учитель.

Несмотря на мои убедительные показания в пользу невиновности Майлза, его всё равно наказали.

— Зачем ты вмешался? — спросила я его позже, когда мы вернулись домой и лежали на траве у его дома. Тёплое солнце припекало нас, окрашивая щёки в розовый цвет. — Я бы и сама с ним справилась.

— Знаю, — улыбнулся Майлз, — но то, что ты можешь, не означает, что ты обязана.

Он закрыл глаза, и я не могла не заметить опухшую фиолетовую кожу под его бровью. Моё сердце снова закипело от гнева.

— Хорошо, больше так не делай.

— Почему нет?

Я перевернулась и подпёрла голову рукой, глядя на его лицо с расстояния в несколько дюймов:

— Мне не нравится видеть, как тебе больно.

Майлз открыл глаза и посмотрел на меня с тем мягким выражением, к которому я так привыкла, а потом сделал нечто неожиданное: медленно протянул руку и заправил прядь моих непослушных волос за ухо.

В моём сердце взорвался фейерверк, по спине пробежали мурашки.

Майлз всегда был очень сдержанным. Обычно я сама хватала его за руку или набрасывалась с объятиями. Он никогда не отстранялся, но в этот раз сам потянулся ко мне.

Его палец задержался на моей коже, а сам он придвинулся ближе.

Я замерла, и на мгновение мне показалось, что Майлз собирается меня поцеловать.

Его лицо вспыхнуло, когда он прошептал:

— Я скорее дам себя в обиду, чем позволю тебе пострадать.

У меня мгновенно пересохло во рту, и сердце забилось быстрее. В тот момент Майлз казался таким загадочным. Мальчик, который боялся высоты и пауков и изо всех сил старался избегать любых конфликтов, ради меня проявил смелость.

Мне хотелось, чтобы он наклонился ещё ближе, чтобы подтвердить, что это не игра моего воображения, но он отстранился.

Я не понимала, что всё это значило. Почему я так разволновалась и почему Майлз вёл себя так странно? Я что, нравилась ему? А если нравилась, изменило бы это что-то между нами?

Я полюбила его с того самого момента, как увидела в тех дурацких шортах-бермудах, но сама мысль о том, что он мог испытывать ко мне то же самое, кружила мою голову. В животе запорхали бабочки, и я невольно выпрямилась.

— Что случилось? — спросил Майлз.

Я покачала головой и сглотнула:

— Ничего.

Это была явная ложь, но я ни за что не могла ему признаться. К тому же, как я могла объяснить, что со мной происходит? Впервые в жизни мне было страшно рассказать ему о своих чувствах. Как я могла сказать ему, что от его прикосновений у меня учащается пульс? Что это вообще значило? Не почувствовал бы он себя неловко?

Я вскочила на ноги:

— Мне пора домой.

— Подожди! — крикнул Майлз, но я уже неслась через лужайку, твёрдо решив не обращать внимания на странное трепетание в животе.

Однако эти чувства было сложно игнорировать, и никто не предупредил меня, что они так быстро усилятся. Никто не сказал, что я начну переживать из-за того, как сидит на мне одежда, или что внезапно стану стесняться есть в присутствии друга. Меня не предупредили, что я буду чувствовать себя так неуверенно, когда он пойдёт в старшую школу, где были девочки намного красивее меня. Они умели краситься и делать причёски.

Иногда было легче не находиться рядом с ним, потому что я уже не знала, как себя вести.

Мы идём к его машине — старенькому серебристому седану с чёрными дисками, — пригибаясь под окнами гостиной, стараясь не попасть на глаза кому-нибудь. Я никого не вижу, но рисковать не хочу.

— Тебе придётся подтолкнуть машину, — заявляет Майлз.

— Что?

— Я поставлю её на нейтралку. Так мы сможем выкатить её со двора, не заводя двигатель. Не хочу, чтобы мама услышала.

— А, понятно, — отвечаю я и встаю перед капотом его машины.

Майлз обходит её и садится за руль. Я жду его сигнала, а затем толкаю автомобиль.

Он начинает медленно катиться назад, и я иду за ним до конца подъездной дорожки и сворачиваю за угол. Когда мы отдаляемся на достаточное расстояние от его дома, Майлз жестом приглашает меня сесть в машину.

Я пристёгиваюсь и сижу молча, потирая костяшки пальцев.

Майлз заводит двигатель, и это единственный звук, нарушающий тишину между нами. Никто из нас не произносит ни слова. Я знаю, что он злится на меня, и это нормально, потому что я всё равно не хочу слушать его жалобы. Всё, что мне нужно, — это держать его как можно дальше от Мэллори, и тогда я смогу предотвратить повторение прошлого. Это уже прогресс. Майлз собирается уехать от неё на расстояние в четыре часа.

Странно снова сидеть рядом с ним после столь долгого перерыва. В чём-то он совсем не изменился — например, слегка сутулится, когда сидит, или постоянно постукивает пальцами, — но в то же время он стал другим. Его голос звучит ниже, непривычно. Он больше не носит очки, потому что теперь предпочитает линзы, и пахнет так, будто открыл для себя «Олд Спайс».

Я не могу удержаться и поглядываю на него, пытаясь понять, что у него на уме. Его челюсть напряжена, а взгляд прикован к дороге. Когда мы были помладше, я гордилась тем, что мне удавалось заставить его раскрыться. Он не был многословен, но я знала, как побудить его разглагольствовать о самых глупых вещах: нарочно искажала цитаты из его любимых сериалов или невзначай задавала вопросы о бейсболе, — просто чтобы услышать его голос.

К горлу подступает ком, когда я пытаюсь отогнать эти воспоминания. Я не должна думать о прежнем Майлзе. Его больше нет. Остался только тот, кто убил