Город имени меня - Тори Ру

Без спроса сажусь на второе, расставляю тарелки, вручаю ему вилку:

— Давай. Несмотря ни на что, торт этого не заслужил.

— Чего: этого? — теперь темный эльф задумчиво рассматривает меня: испытывает на прочность, насылает морок, и я, глупо хихикнув, поясняю нестройный ход мыслей:

— Пропустить сразу два дня рождения и, не выполнив своего главного предназначения, сгинуть в мусорке.

Юра на миг прищуривается, смотрит в глаза и сквозь них проникает в самую душу... А потом его прекрасное лицо озаряет улыбка, от которой даже в лютый мороз расцветают цветы.

— Окей. Давай. Мы сегодня ни черта и не ели! — он поддевает кусочек торта и отправляет в рот — изящно настолько, что щемит сердце. Гребаный аристократ...

Желудок сводит от голода, и я быстро приканчиваю свою порцию. Облизываю зудящие растерзанные губы, под горло застегиваю олимпос, запрокидываю голову и долго-долго вглядываюсь в бездонные розовые небеса с белыми крупинками еле заметных звезд.

Оттуда, с земли, их точно не видно. Их видим только я и он...

— Юра, чтобы ты знал... — глотаю выросший в горле ком и предпринимаю попытку сближения номер сто пятьдесят. — Я не хотела тебя обидеть. Просто невыносимо смотреть на твои мучения. И на тебя! Если ребята не здесь, не с тобой, значит, готовятся к туру. Ярик пошел на это только потому, что ты пообещал начать новую жизнь. Так оставляй все в прошлом и начинай!

Юра откладывает вилку, присасывается к бутылке, отставляет ее на столик и усмехается:

— Они тебе нравится, да?

— Да. Особенно Ярик и Эля. Потому что они открытые, искренние, добрые, отзывчивые. Знают, что такое боль, но смогли ее... подчинить. Живут с ней и чувствуют, но не дают ей определять свою судьбу.

— Согласен, Оул и Элька — уникальные. Гениальные. Чувствительные. Тонкие. Сильные. Обоих не принимал мир, оба пытались наложить на себя руки. А я... слабый, — Юра снова прикладывается к бутылке и, глядя в небеса, признается почти невидимым звездам: — Отец ушел, когда мне было восемь. Живет в том же районе, где мать, ходит на работу теми же путями, но демонстративно не здоровается: мы для него чужие. С матерью давно не общаюсь: веду себя ровно так же, как он, но на то есть причины. Это она рассорила меня с... женой. Поклялась, что вместе мы не будем, и приложила к этому все силы. Три года назад я ее послал, и простить не могу. Постоянно чувствую себя никчемным ничтожеством, бухаю как не в себя, жру антидепрессанты. И я бы хотел со всем покончить, но не имею права подвести тех, кто на мне завязан. Вот так. То ли я слабак, то ли моя боль — не боль...

От закатной тишины и стрекота стрижей, проносящихся далеко внизу, закладывает уши, а в груди зарождается тянущее, уютное, нестерпимое тепло. Ведь то же самое всю жизнь ощущаю и я...

— Неправда. Ты самый сильный из всех! — С жаром заверяю, Юра поправляет волосы и обращает ко мне бледное лицо. — Только благодаря тебе ребята сумели расправить крылья! Только благодаря тебе сбывается их мечта! Ты — причина их счастливой жизни.

Его взгляд стекленеет, и по коже ползет озноб: кажется, я снова влезла на запретную территорию. Спешно меняю тему и тяжко вздыхаю:

— Ненавижу вечер дня рождения. Когда понятно, что ни черта из загаданного не сбылось. Хотя... у меня никогда ни черта и не сбывалось.

Юра глотает вино, сдувает со лба растрепавшуюся от ветра прядь и вдруг выдает:

— Но пока он еще не закончился, и я торжественно дарю тебе... остаток своих желаний. Загадывай все, что хочешь. И... пошли исполнять.

* * *

18

— Что, серьезно? Что на тебя нашло? — я мешкаю, не в силах поверить в его порыв, но ополовиненная бутылка на пластиковой столешнице говорит о многом. — Ты нажрался, поэтому такой добрый?

— Может, я всегда такой? — Юра уязвленно подается назад и скрещивает на груди руки. — Мне все интересно: кем ты меня видишь? Жлобом с раздутым эго, занудным душнилой, бесчувственным мудаком? Угадал?

Он опять без усилий влез в мою голову, притворяться, будто не понимаю, что он имеет в виду, бесполезно, и я признаюсь:

— Да. Поначалу так и было. Я бы прибила тебя, только не поднималась рука.

— Отлично! – в зеленых расфокусированных глазах загораются огоньки закатного солнца. — И почему твое мнение изменилось?

— Присмотрелась повнимательнее, и стало очевидно, что ты таким способом отпугиваешь от себя людей.

— Значит, моя игра не впечатляет? — Юра улыбается — тепло, как другу, и мысли рассыпаются ворохами бесполезного разноцветного конфетти. Поспешно отворачиваюсь: реальность происходящего не укладывается в сознании.

— Впечатляет. Еще как... – обостренное боковое зрение выхватываю его черный силуэт, и горло сводит от невыносимой нежности и острых предчувствий. Над городом парят бездонные темнеющие небеса, сгущаются сумерки, а я не могу надышаться. От осознания, что мы наедине, и в радиусе нескольких километров нет ни вездесущей Светы, ни чутких ребят, готовых прийти на помощь, случается ступор.

— Ну, так что с желаниями? – Юра наконец отставляет бутылку, а я в досаде сжимаю плетеные подлокотники. Мои желания связаны с ним, но они нереальны и несбыточны, и озвучивать их не имеет смысла.

— У меня их нет.

— Камон. Вообще? А кто пространно рассказывал о планах, продуманных до мелочей? Неужели даже в них нет места мечтам?

— Из того, что осталось и что реально — прогуляться по ночному городу с парнем. Только... у меня и его нет.

— Отлично. Значит, погуляешь со мной. — Удовлетворенно кивнув, Юра достает из кармана толстовки айфон, включает и, прищурившись, долго и методично тычет пальцем в экран.

— Что ты делаешь? Удаляешь сообщения от ребят?

— Ага, — безмятежно отзывается он. – Оул сдался, завтра утром они уезжают.

Возникшую было радость за Ярика и его друзей тут же придавливает валун сочувствия к Юре. Должно быть, это известие с кровью вырвало ему сердце, но он спокоен и собран. Он всегда безукоризненно держится, если, конечно, не брать в расчет вино, которое он литрами в себя заливает.

— Во сколько? Пойдешь провожать? — пробую его разговорить, но Юра быстро встает и, подхватив бутылку, обворожительно подмигивает:

— Нет.