Клиентка - Жозиан Баласко

Она подчиняется, сморкается, кладет скомканную салфетку в пепельницу и просит еще одну.

— Почему вы ему не позвоните?

— Он не отвечает на мои звонки.

Я ищу в сумке ручку, быстро пишу номер на салфетке:

— Мой личный номер. Обычно по субботам Марко у меня.

Я выхожу из бистро, не ожидая ее реакции, сдерживаясь, чтобы не побежать к двери.

Мне надо бы гордиться собой: какое величие души! Какое благородство! И какое мастерство, какое владение ситуацией! Дура! Мегадура! Супердура! Эта девочка напудрилась, чтобы разыграть передо мной спектакль. Униженная супруга, готовая на все. И я иду, я бегу. Черт! Я злюсь — на себя, на эту дурочку и на Марко! Этот дурачок! Я не для того всю жизнь избегала мужской глупости, чтобы добровольно связаться с ней после пятидесяти!

В конце дня мы записывали программу, все прошло как по маслу. Должно быть, они почувствовали, как я злюсь, и не давали мне даже повода на них кричать. Только Алекс осмелился сделать мне замечание, что у меня напряженное выражение лица на фотографии. Когда я говорю «замечание»… Он просто сделал мне знак, чтобы я, как он сказал, «подняла уголки губ». Я машинально изобразила широкую улыбку, и все было готово. Мы даже закончили раньше, чем предполагалось.

Я знаю, следовало позвонить Марко, объяснить ему, что произошло, потребовать разобраться с этой проблемой. Я этого не сделала. Я тоже трусливая, но, по крайней мере, я это признаю. Я ждала, что они увидятся. Это была суббота.

Я сделала то, что практически никогда не делаю, — приняла антидепрессант. Я не хотела, чтобы он видел, в каком состоянии я нахожусь два последних дня.

Он хотел пригласить меня в ресторан. Мы вернулись в его любимую пиццерию. Вечером там тише, почти пустынно, но порции все такие же огромные.

Я совсем не голодна, напротив, я выпиваю три четверти бутылки дешевого кьянти и к концу обеда прихожу в состояние легкой эйфории. Алкоголь и антидепрессант, классическая пара. Запреты рушатся, как стены Иерихона, все становится по-библейски просто. Я смотрю, как он улыбается, пробуя тирамису.

— Хочешь попробовать?

— Нет.

— Зря, потрясающий десерт.

Проглотив очередной кусочек, он замечает, что я уже минут десять улыбаюсь так, как будто нахожусь на пороге экстаза. Я знаю, что выгляжу глупо, но не могу себя контролировать.

— Ты в порядке?

— Мне очень хорошо.

Он смотрит на бутылку, на три четверти пустую:

— Ты напилась?

— Немного.

— Я никогда не видел тебя пьяной. Как ты?

— Да так… это счастливое вино.

Он смеется.

— А ты счастлив?

Он отвечает слишком быстро:

— Конечно. Как и ты.

Он зовет официанта, просит еще порцию тирамису, извиняется, улыбаясь:

— Это очень вкусно!

— Фанни мне звонила.

Его ложка останавливается в воздухе. Улыбка исчезает.

— Мы виделись.

Он тихо цедит сквозь зубы: «Вот черт».

— Она тебе позвонит… Я дала ей свой телефон… она не могла тебе дозвониться.

Официант приносит тирамису, но Марко его словно не видит. Я проголодалась, начала есть с его тарелки. Конечно, тирамису — потрясающий десерт. Наконец Марко говорит, не глядя на меня:

— Мне жаль, что тебя втянули во все это… все кончено… и…

— Значит, она не вполне поняла… Может быть, тебе нужно объяснить ей еще раз.

Он бросает салфетку на стол:

— Нечего объяснять! Я ей уже сказал!

— Ну, так повтори ей!

Он твердит: «Черт, черт, черт».

— Ну да, когда люди вас любят, это надоедает.

По его лицу видно, что он очень расстроен, он теребит салфетку и разрывает ее на мелкие кусочки. А я доедаю тирамису. Улыбаясь.

— Будь я на твоем месте, я бы не ждала, позвонила бы первой.

Ему удалось уничтожить салфетку, и он растерянно на меня смотрит. Я требую счет, расплачиваюсь, он не двигается, поглощенный своими мыслями.

Когда мы выходим из пиццерии и подходим к машине, он говорит: «Подожди меня две минуты». Я сажусь за руль и вижу, как Марко делает пять шагов в сторону и достает телефон. Действие антидепрессанта прошло, мне немного неприятно смотреть, как он звонит. Но кьянти еще действует, меня тошнит. Я не могу сдержать позыв к рвоте и едва успеваю открыть дверь машины. Пока он говорит с женой, я поправляю макияж, припудриваю лицо, подкрашиваю губы.

Я бледна, у меня глаза красные, как у кролика. Но он этого не замечает. Он садится на пассажирское сиденье, его лицо ничего не выражает, он неестественно улыбается, кладет руку мне на колено. Он говорит с глуповатым видом:

— Я ей позвонил…

— Я догадалась.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня; я отворачиваюсь.

— Что такое?

— Ничего, меня только что стошнило.

Он гладит меня по щеке:

— Лучше?

— Шикарно.

Ничего шикарного. Когда мы вернулись домой, головная боль сверлила мне виски. После двух таблеток аспирина и горячей ванны боль так и не прошла. Марко расстроен, он не знает, что делать, считая себя виноватым в моем недомогании. Я его разубеждаю. Это из-за кьянти и тирамису. Он верит мне наполовину, сидя на краю ванны, машинально водя пальцами по воде.