Вихрь любви - Мейр Ансворт

Следующая неделя тянулась медленно. Письмо Ноны к отцу осталось без ответа. Она снова написала ему и Ханне.

Каждый день Нона навещала мать. Иногда миссис Талларн чувствовала себя лучше обычного. Тогда она рассказывала Ноне о начале своей замужней жизни и все время мучилась вопросом: что заставило ее пойти наперекор мужу?

— Когда ты была маленькой, кое-какие мои родственники навещали меня, — однажды сказала она Ноне. — Я была рада видеть их, принимала на кухне. В основном они рассаживались на полу, цыгане не привыкли к стульям и креслам, мы разговаривали, пели и даже танцевали на большом столе! И среди этого шума мы иной раз не замечали, как появлялся твой отец. Тогда все замолкали, а он начинал на всех кричать и обзывать обидными именами… мою родню! Моих братьев и сестер! Постепенно он отвадил их всех от нашего дома, и больше они никогда там не появлялись… — В голосе матери послышались страдальческие нотки.

В голове Ноны начали выстраиваться в одно целое разрозненные кусочки мозаики: темные, смуглые чужаки, их пляски и сердитый голос отца.

Она нежно погладила мать по руке.

— Лучше расскажи мне о счастливых временах! Ведь они же были!

— О да… долгие зимние вечера, когда я лежала на полу у камина… играя твоему отцу на кроте. Он любил слушать старинные валлийские песни, а вначале даже цыганские. Правда, позже он запретил мне петь их.

Когда мать заговорила о рождении Ноны, девушка поняла, какие запреты пришлось ей преодолеть.

— Я хотела родить тебя не в доме, а где-нибудь на сеновале или в коровнике…

— Не в доме? — удивилась Нона. — Почему?

— Мы, цыгане, никогда не рожаем детей в кибитках или шатрах. Или под кибитками, или в специальной шатре, который потом сжигают… Но когда я сказала об этом Ханне, та пришла в ужас. Она сказала, что хозяйка дома должна рожать дома, на семейной постели под балдахином, на которой родился твой отец. Мне пришлось подчиниться. — Мать неприязненно поджала губы. — Они держали тебя в кроватке, спеленатую, как кокон, да еще возле огня… летом! А ты должна была лежать на солнышке голенькой!

— Голенькой? Новорожденный младенец… Но ведь…

Миссис Талларн устало уронила голову на подушку.

— Моя Нона! Ты очень похожа на цыганку, но мысли и повадки у тебя… в основном такие, будто ты и не цыганка вовсе.

Нона покачала головой:

— О нет! Во мне больше цыганского, чем ты думаешь!

Ей хотелось рассказать матери о встрече с цыганами, но тогда ей пришлось бы объяснять, почему она сбежала из дому. А утомлять напрасно больную мать ей не хотелось. Обе молчали. Наконец, миссис Талларн коснулась руки дочери.

— Помнишь, Нона, как я кипятила листья ежевики, чтобы отваром промывать тебе глазки? Скажи, а ты кладешь в туфли пижму, чтобы отгонять злых духов, как я тебя учила?

Нона улыбнулась.

— Как я любила прогулки, — вздохнула миссис Талларн. — Уйти… из дома, увидеть над головой чистое небо, протянуть руки и не чувствовать стен…

Однако некоторых вопросов Нона боялась. Нарушая молчание, они срывались с губ матери и все касались воспоминаний об отце.

— Простит ли меня… твой отец за то, что я убежала? Он приедет? Скоро будет уже слишком поздно!..

Трудно было уклоняться от испытующих взглядов темных глаз и не отвечать на тревожные вопросы.

Когда мать погружалась в тяжелый сон, Нона даже испытывала облегчение и тихонько уходила.

Нередко она возвращалась на Харли-стрит эмоционально вымотанная и подавленная самим фактом болезни матери. Однажды, вернувшись в полдень, Нона встретилась в холле с миссис Херриард. Та долгим взглядом оглядела ее: