Через пять лет - Ребекка Серл

– Мы ждем документы сегодня к обеду, – напоминаю я.

– Вы, должно быть, души не чаете в своей работе, – качает она головой.

– Как и все мы. Ни больше ни меньше.

Бет разражается хохотом.

– Не все, – бормочет она и утыкается взглядом в компьютер.

* * *

В пять вечера «ЦИТ» присылает документы. Придется разбирать их часов до девяти. Санджи марширует через конференц-зал, словно полководец, обдумывающий решающую атаку. Я пишу Белле: «Позвони мне», но ответа не получаю.

Я покидаю офис в одиннадцатом часу. Белла по-прежнему молчит. Тело ноет, словно меня весь день перемалывали мельничными жерновами. Каждый шаг отдается мучительной болью. Я забыла переобуться в кроссовки, и через пять кварталов ноги в туфлях-лодочках на высоком каблуке горят, словно в огне, но я упорно продолжаю идти. Все дальше и дальше. Быстрее и быстрее. По Пятой авеню, пересекающей Сороковые улицы, как и ветка метро, я почти бегу. По Восточной Тридцать восьмой я несусь сломя голову.

Добираюсь до Грамерси и, тяжело дыша и смахивая со лба пот, застываю у двери в нашу квартиру. Моя блузка промокла насквозь. А ног я не чувствую вовсе. Я боюсь даже глянуть вниз. Боюсь увидеть под собой растекшуюся лужу крови.

Открываю дверь. Дэвид сидит за столом перед раскрытым ноутбуком и потягивает вино. При виде меня он вскакивает как ужаленный.

– Ну и ну, – хватается он за голову.

Подлетает ко мне, втаскивает в прихожую и, прищурившись, внимательно всматривается мне в лицо.

– Что стряслось?

Я нагибаюсь, чтобы снять туфли. Но старания мои напрасны. Туфли словно приклеились к ступням, и я вскрикиваю от боли.

– Погоди. – Дэвид придерживает меня за руку. – Ничего себе. Так, спокойно. Давай-ка присядь.

Я валюсь на маленькую кушетку, Дэвид встает на колени.

– Господи Исусе, Данни! Ты что, в них кросс бегала?

Он пронзает меня испытующим взглядом, и я теряю самообладание. Сейчас я либо грохнусь в обморок, либо сгорю дотла: пламя, терзающее мои стопы, становится совершенно невыносимым, оно вот-вот пожрет меня без остатка.

– Белла больна, очень больна, – стону я. – На следующей неделе она ложится на операцию. У нее третья стадия. Четыре курса химии.

Дэвид обнимает меня. Я хочу ощутить тепло и спокойствие его рук. Хочу уютно свернуться у него на груди. Но не могу. Слишком велика моя скорбь. Ее ничем не унять, ее ничем не облегчить.

– А какой прогноз? – задыхаясь от волнения, спрашивает Дэвид. – Этот новый доктор, что он вам сказал?

Он отстраняется и нежно гладит меня по коленке.

Я мотаю головой.

– Сказал, что у нее никогда не будет детей. Что они удалят ей матку, оба яичника…

– Черт, черт, – страдальчески кривится Дэвид. – Данни, мне так жаль.

Я закрываю глаза – боль острыми кинжалами впивается в стопы, поднимается жаркой волной.

– Сними их, – молю я, хватая ртом воздух.

– Сейчас, сейчас, – обещает Дэвид. – Потерпи немного.

Он идет в ванную и возвращается с бутылочкой талька. Встряхивает ее, и облачко беловатого порошка опускается мне на ноги. Дэвид берется за каблук и, осторожно ведя им из стороны в сторону, высвобождает мою стопу. Я чуть ли не ору от боли.

Одна туфля снята. Я гляжу на свою ногу. Разбухшая влажная пятка стерта до крови, но все не так страшно, как я себе навоображала. Дэвид присыпает ее тальком.

– Давай вторую, – говорит он.

Я протягиваю ему вторую ногу. Дэвид встряхивает бутылочку, берется за каблук, и все повторяется заново.

– Надо как следует их промыть, – говорит Дэвид. – Пойдем-ка.

Он обнимает меня, и я, морщась и подвывая, хромаю в ванную комнату. Там у нас настоящая ванна, правда, не на львиных лапах. Господи, как же я мечтала о ванне на львиных лапах, но пришлось довольствоваться той, что установили предыдущие жильцы. Непостижимо – в такой момент моя голова забита какой-то бессмысленной чепухой, какими-то львиными лапами! Немыслимо. Как будто сейчас это важно.

Дэвид отвинчивает кран, набирает воду.

– Я добавлю английскую соль, и тебе полегчает.

Он поворачивается, чтобы уйти, но я хватаю его за руку и прижимаю к груди, словно ребенок плюшевую игрушку.

– Все будет хорошо, – утешает он меня, но слова его повисают в воздухе.

Откуда ему знать, что будет. Этого не знает никто. Ни он. Ни доктор Шоу. Ни даже я.