Дорогой дневник - Тори Ру

В довершение всего в середине урока открывается дверь, Полина заводит в класс какую-то девчонку и представляет ее «нашей новой подругой»:

— Знакомьтесь, это Козлова Юлия, она недавно переехала к нам из соседней области. Элина, ты, как прилежная ученица и новый человек в нашем коллективе, поможешь и Юле в него влиться. Покажи и расскажи ей, как устроена наша гимназия!

Полина елейно улыбается, а я сдавленно чертыхаюсь: она что, сейчас рофлит или реально решила повесить на меня общественную нагрузку?

Новенькая, типичная активистка и бледная моль, с готовностью плюхается на свободный стул рядом и сразу лезет ко мне с разговорами, которые я пресекаю на корню:

— Я тебе не помощник, серьезно! Я и сама тут никто.

— Не общайся с ней, Юля. Она лесбуха! — обернувшись, сообщает Алька. Господи, как же я по ней соскучилась…

— А я без предрассудков, — шепчет Козлова и серьезно на меня смотрит.

***

Почти по всем предметам мы тупо повторяем пройденные темы, но мечты о будущем заронили в мою душу зерно надежды, поэтому я добросовестно слушаю учителя и после каждого вопроса с упорством поднимаю руку.

На большой перемене в кабинет входит техничка и настежь расхлебенивает фрамуги, а присутствующих в нем гимназистов без всяких церемоний выгоняет в коридор.

Я тоже сваливаю и слоняюсь по этажу в поисках укромного места, где можно спрятаться от новоиспеченной фанатки Юли и ее навязчивых просьб. Видимо, не ей, а мне, как самому главному фрику школы, посчастливилось стать ее шефским проектом.

«Удачи тебе, Юля. И не такие об меня зубы ломали…» — паскудная мыслишка греет душу и вызывает злорадство. Но вдруг кто-то хватает меня за затылок, разворачивает с такой силой, что мозги расплющиваются о стенки черепной коробки, и заталкивает в открытую дверь подсобного помещения.

Оно забито швабрами, ведрами и тряпками, а в спертом воздухе стоит жутчайшее амбре — ну просто закачаешься. Над головой тускло светит лампочка Ильича, и секунду я не могу догнать, кто стоит рядом.

Идеально отутюженный воротничок, светлые волосы, бордовые от ярости щеки. Зорин.

«Что за прикол?» — я собираюсь засмеяться, но он швыряет меня к стене и подходит слишком близко. Ненавижу, когда лезут в личное пространство. Терпеть этого не могу!..

— Литвинова! Ну а сейчас ты с кем таскаешься? — цедит Паша, и меня настигает запоздалое озарение: его глаза вовсе не бездонные и необычные, они у него попросту ненормальные. Безжизненные и жуткие, как у настоящего матерого шизофреника.

Эта собака так больно сжимает мне плечи, что я перестаю чувствовать их.

— Не твое дело, урод! — огрызаюсь я.

— Не мое, говоришь? — Он трясет меня, как тряпичную куклу, доводит до паники, и из глаз брызжут едкие бессильные слезы. — Теперь ты с женатого папика переметнулась на какого-то панка? Ты, шлюха, готова дать любому отребью под любым забором, но только не мне, да?!!

Я закусываю губы, всхлипываю, шиплю от боли:

— Я тебя не понимаю…

— Щас поймешь!

И он, блин, лезет ко мне под рубашку своими граблями. И самое интересное в том, что у меня нет никакой возможности хоть что-то предпринять: одного желания тут ни фига не достаточно. Я не владею руками и не могу дать ему по яйцам, потому что он прижимает мои ноги к стене своими коленями. Мне до тошноты противно осознавать, чем еще он прижимается ко мне через джинсы. Я готова наблевать прямо на его вычищенный, застегнутый на все пуговицы пиджак, и усиленно культивирую в себе этот порыв.

— Он тебя при всех лапал. Так? Или вот так?! — пыхтит Зорин и шарит потной клешней по животу и ребрам, но вдруг останавливается, отходит на шаг и наклоняется, осторожно придерживая полу моей рубашки. — Что с тобой за херня такая? Ты болеешь чем-то?!!

Он нащупал шрамы — мой самый страшный секрет, мою слабость и мою силу. Я мгновенно прихожу в себя.

— Да, болею. Мы с моим панком вместе этим болеем. — Я дрожу мелкой дрожью, но не могу отказать себе в удовольствии подстебать этого урода. — Паш, наверное, нам с тобой не стоит продолжать общение, а если и ты того… заразишься?..

Паша выкупает, что я издеваюсь, и скрипит зубами. Но больше он точно ко мне не полезет: мои шрамы выглядят воистину крипово. И завести они способны разве что наглухо отшибленного Бага.

— Я все равно тебя достану, шлюха. Еще сама прибежишь и попросишь! — цедит Паша, нервно приглаживает волосы и быстро выходит из подсобки.

Несколько мгновений я нахожусь на грани того, чтобы позвонить Багу и все рассказать. Но, конечно же, отказываюсь от этой идеи.

В выстуженный класс возвращаюсь перед самым звонком. Зорин уже как ни в чем не бывало сидит на месте, уткнувшись в телефон, а Надя и Алька тут же начинают комментировать мой потрепанный вид:

— Друзья, поглядите на лук Литвиновой: видимо, она только что лишила кого-то невинности в подсобке! Да-да, Литвинова! Мы видели, как ты выходишь оттуда! И где же наша Юля?

И тут, как в дурном кино, запыхавшаяся Юля появляется в дверях. Гомерический хохот двадцати глоток сотрясает стены класса.

«Прости, Юля, но, чтобы сохранить статус-кво, мне придется тебя утопить…»

— Ну как, Юль, тебе понравилось? — громко спрашиваю я, и та с придыханием отвечает:

— Да, очень!

Конечно, она имеет в виду школу, которую она обежала. Я знала про ее планы, потому что она слезно просила устроить ей экскурсию на большой перемене.

Однокласснички сразу затыкаются и ошалело, с омерзением на меня смотрят, разве что Зорин трусливо не поднимает головы.

Начинается урок, но я не могу сконцентрироваться на объяснениях учителя. Шок от нападения Зорина прошел, и наружу рвется истерика. Злость и ужас накатывают волнами. Я постоянно чувствую на себе тяжелый взгляд, и тело помнит прикосновения его липких потных рук. Страшно подумать: если бы не мои шрамы, он бы довел дело до конца. Господи, какая мерзость! И что бы я делала потом? Вот что?

На контрасте со свалившейся на меня грязью мое чувство к Багу кажется неземным, ослепительно светлым, чистым и радостным. Мне хочется, чтобы Баг появился здесь и привел меня в норму. Только ему под силу все изменить.

Вырываю из тетради двойной листок, синей ручкой рисую первые невнятные штрихи и проваливаюсь в кроличью нору воспоминаний о нем.

Я снова в счастливом солнечном дне, где Баг, преодолев гравитацию, отрывается от асфальта, и скейт, словно