Капризы женской любви - Людмила Леонидова

Через неделю я приехала в медицинский центр. Это был срок моего очередного обследования.

Я заглянула в кабинет к своему врачу. Никого не увидела, только услышала, что откуда-то раздаются громкие всхлипы. Звук плача привел меня в соседнюю с кабинетом гардеробную. В узком шкафчике, предназначенном для одежды, сидела Сандра без формы и, горько рыдая, размазывала слезы по своим близоруким глазам. Очки, упав с колен, валялись рядом на полу.

— Ты что? — Я подошла к девушке и, подняв с пола очки, погладила ее по плечу. В ответ она разразилась плачем еще громче.

— Представляете, они обвиняют меня, что я перепутала пробирки, поэтому у белой женщины родился ребенок-мулат.

— А отец тоже белый?

— Да-а, — ревела она.

— Как же так? — Я тут же подумала о себе, не хватало, чтобы я от нерадивости этой ученой девчонки Стиву преподнесла в подарок негра. Как она в очках с такими мощными диоптриями вообще что-то видит?

— Может, ты действительно… — Я не успела договорить.

— Нет-нет, я все делаю очень аккуратно, перепроверяю тысячу раз. Мой профессор в университете сказал, если я уверена на сто процентов, что это не моя ошибка, можно провести генетическую экспертизу…

— Конечно, — успокоила я Сандру, хотя слабо разбиралась в этом. — А может, в роду у твоих белых пациентов были темные корни? Бабушка темнокожая или дядя?

Сандра меня не услышала. Она продолжала рыдать:

— И вообще я занимаюсь плохим делом, все мы тут занимаемся… у-у… — Слезы капали на очки, которые Сандра усиленно протирала подолом юбки. Она выглядела обиженной, беззащитной девчонкой.

— Что ты! — уверила ее я. — Ваш труд очень ценен. Столько женщин, которые не могут сами родить и очень хотят ребенка!

— Знаете, почему я занялась этой темой? — Слезы высохли. — Моя мама умерла при родах. У нее было больное сердце. Ей нельзя было… нель-зя. — Она снова зашлась.

— Вот видишь. Если бы ей кто-то помог, то и ты бы родилась, и мама твоя осталась в живых. — Я, как могла, уговаривала Сандру.

— Нет, девчонки с факультета психологии дразнятся, говорят, что наша наука аморальна, потому что у таких детей, которых вынашивают не ро-ди-те-ли… — Она стучала зубами.

— Да-да, я поняла… принести тебе попить?

— Не на-до. У детей, которых мы выводим, — продолжила она самобичевание, — словно в инкубаторе цыплят, у них… не будет с родителями внутренней связи.

— Какой связи?

— Внутренней, которая через утробу матери передается.

— Что это еще за связь? — забеспокоилась я.

— Они проводят эксперименты с младенцами.

— Кто?

— Студенты с факультета психологии.

— У них своя наука, у тебя своя.

— Говорят, что дети, даже только что рожденные, безошибочно определяют своих мам.

Я задумалась. Ребенок, которого я рожу Стиву, будет несчастным. Он никогда меня не забудет. Именно об этом говорит Сандра.

— Малышам, которым было отроду двенадцать дней, — продолжила она, — давали соску, соединенную с магнитофоном, где была записана речь разных женщин, в том числе и их мам. При первых же звуках, произнесенных матерью, малютка выплевывал соску и начинал прислушиваться. Вы понимаете, о чем я говорю?

— А на другие голоса не реагировал?

— Нет. — Сандра покачала головой. — А в детском саду провели еще более необычный эксперимент. Мам всех маленьких детишек попросили поносить одинаковые ночные рубашки, пометили их и предложили малышам найти ту, которую надевала именно их мама. Выложили перед ними весь ворох.

— И что?

— Дети по запаху нашли «свою». И те, кто скучал и плакал по своим родителям, сразу успокоились. Как бы мама где-то рядом.

— Я не верю.

— Я тоже не поверила. Они позвали меня посмотреть на этот эксперимент.

— Хоть кто-нибудь ошибся?

— Один.

— Студенты-психологи выяснили, что у него проблемы в семье. Ребенок привыкает к голосу матери, находясь еще в ее утробе. Он любит ее подсознательно, он связан с ней всем своим существом. А потом еще выяснилось, что у того ребенка, который не опознал рубашку, мать — бывшая наркоманка.

— С ней не могло быть связи?