Прошлые жизни Евы - Инесса Мизер

вниз, и ступени тихо охнули под её весом. Теперь лицо её было видно отчётливее: Сеньора стояла ровно, плечи расправлены, взгляд был явно обеспокоен. Ева, медленно опустила руку и вдруг поймала себя на том, что боится поверить: перед ней не тень, не игра уставшего воображения. — Я боялась, что опоздала, и он тебя убил! — выпалила сеньора Мартинес, и только потом, будто спохватившись, заставила себя выдохнуть, выровнять голос. Но в этих словах всё равно осталась та самая острая, живая дрожь, от которой у Евы по спине пробежал холодок — совсем не от сырости погреба. Мартинес не стала ни бросаться вперёд, ни разводить рук для объятий. Просто осталась стоять там, где была, давая Еве время привыкнуть к её присутствию, к этому новому, ровному спокойствию, которое почему-то успокаивало сильнее любых слов. — Кто меня убил? Вы о чем? Дверь захлопнулась, это чистая случайность. — Она медленно покачала головой, и собственный голос прозвучал предательски лживо. — «Случайность», — тихо повторила сеньора, будто пробуя слово на вкус, и в нём сразу что-то надломилось, потеряло вес. — Сегодня утром Павел взял свой чемодан и уехал в аэропорт, твой чемодан он выбросил на помойку. Это тоже случайность? Ева почувствовала, как внутри что-то резко и больно дёрнулось — будто кто-то потянул за ту самую ниточку, которую она старательно прятала под слоями «всё нормально», «я справляюсь», «это просто так вышло». Она хотела удержать эту хрупкую версию мира, где никто ни за кем не охотится, где двери просто захлопываются от сквозняка, а чемоданы теряются сами собой. Но голос не послушался. Вместо твёрдого ответа из неё вырвался какой-то странный, сдавленный звук — не то смех, не то всхлип. — Он улетел без меня!? — тихо сказала Ева, и эти слова прозвучали не как жалоба, не как обида, а как сухая констатация факта — так человек перечисляет вещи, которые уже нельзя изменить: вчера шёл дождь, сегодня облачно, он улетел без меня. Сеньора не стала говорить «бедный ребёнок» или «как же так». Она просто кивнула, будто услышала не новость, а подтверждение того, что и так знала. — Да, — ответила она спокойно, без нажима. — Улетел. И, судя по тому, как он это обставил, хотел, чтобы все думали, что ты вообще исчезла сама по себе — так, что и винить некого. Ева обхватила себя руками, будто вдруг продрогла, хотя в погребе было не холодно — просто воздух здесь стоял плотный, неподвижный, и в нём теперь повисли все те слова, которые столько времени она запрещала себе произносить. — Вот урод! Зачем он это сделал? Я думала, что с ним что-то случилось, и он не в состоянии открыть мне дверь, а он взял чемодан и улетел домой без меня, он что, с ума сошёл? — Ева выкрикнула всё это на одном дыхании, и голос её, долго державшийся ровным и тихим, вдруг сорвался на визгливую, беспомощную ноту — как у ребёнка, который, наконец перестал терпеть и вывалил всё сразу. Затем Ева вспомнила, что до сих пор они находятся в подвале и друг она замерла на полпути к двери, будто что-то щёлкнуло у неё в голове — что-то маленькое, тёплое и абсолютно необходимое. — Подождите, — выдохнула она, и голос прозвучал непривычно твёрдо, совсем не так, как секунду назад, когда в нём звенела обида и усталость. Сеньора чуть приподняла брови, и не стала торопиться- Я… я не могу её тут оставить. Она быстро, неловко повернулась и шагнула обратно в полутьму, туда, где у старой корзины с тряпьём что-то шевельнулось. — Кого, Ева? — Кошку, — сказала Ева и сама удивилась, как просто и естественно это прозвучало, будто кошка была такой же частью её жизни. — Кис-кис, — позвала она тем самым шёпотом, в который вложила всю ту осторожность, что научилась беречь за эти дни. — Она — мой напарник!..Пойдём старушка — тихо сказала Ева, протягивая ладонь. Кошка ткнулась в неё холодным носом, потом позволила взять себя на руки — но так, чтобы видеть всё вокруг, чтобы в любой момент можно было соскочить, если что-то пойдёт не так. Поднимаясь по ступеням, Ева прижала кошку к груди. Та на секунду дёрнула ухом, будто ворчала: «Не стискивай», — а потом уткнулась носом в ткань кофты и замерла, только хвост нервно подрагивал. Поднявшись наверх, вслед за сеньорой Мартинес, Ева стояла на верхней ступеньке, вдыхая привычный городской воздух, — и всё равно никак не могла поверить, что здесь ничего не изменилось. Будто два дня, которые она прожила будто в другом мире, просто вычеркнули из реальности. Машины по-прежнему мерно шуршали шинами, пешеходы шли по своим делам, кто-то смеялся у витрины, и от этой обыденности становилось даже немного жутко. Кошка, по-прежнему прижатая к груди, вдруг напряглась, вытянув шею, и уставилась куда-то в сторону переулка. Ева проследила за её взглядом, но увидела лишь тень от навеса да медленно кружащийся в воздухе обрывок бумаги. — Сеньера Мартинес, как вы меня нашли? — Девочка, всё элементарно. Михаил сказал, что с тобой может случиться беда и велел присмотреть за тобой. Как ты уже поняла, я не совсем обычная. Мне ведомы и видимы две стороны нашей жизни. Ева почувствовала, как по спине скользнул холодок — и это было куда ощутимее, чем просто городской сквозняк. Она крепче прижала к себе кошку, и та, будто угадав её смятение, чуть сильнее впилась когтями в ткань кофты. — Михаил?.. — повторила Ева, и имя прозвучало в шуме улицы как-то чуждо, будто принадлежало другому времени, тому самому, что осталось позади. — Но он же… почему он сам не пришёл? Сеньора Мартинес чуть склонила голову набок, и в её взгляде мелькнуло то самое выражение, какое бывает у людей, которые привыкли объяснять вещи, непостижимые для других. — Михаил видит трещины в мире раньше, чем они превращаются в разломы. И когда почувствовал, что твоя судьба дрогнула, сказал мне: "Найди её". — А что значит "две стороны нашей жизни"? — спросила Ева, сама удивляясь, что не звучит это как безумный вопрос. — Одна сторона — та, что у всех на виду, — спокойно пояснила сеньора, не сводя глаз с переулка, куда до этого смотрела кошка. — Машины, смех у витрин, расписание автобусов. А другая — та, что прячется за углами, шуршит в тенях, дышит в затылок, когда ты думаешь, что осталась одна. Её видят немногие. И чувствуют ещё реже. Ты, девочка, из тех редких людей, кто и чувствует, и не отводит взгляд. Потому и опасность к тебе липнет — ты для неё заметна.