Прошлые жизни Евы - Инесса Мизер

Тени заколебались. Их очертания на миг поплыли, стали менее плотными.

И тут из ванной раздался громкий всплеск, будто Ева уронила шампунь, а следом — её голос, бодрый и абсолютно земной:

— Паш, тут вода то горячая, то ледяная! Ты не знаешь, где тут регулятор?

Звук её голоса ударил по комнате, как яркий свет. Тени зашипели, съёжились, втянули в себя черноту, словно кто-то резко втянул воду в слив. Они не исчезли совсем — просто отступили к углам, растворились в тенях от настольной лампы, стали частью обычного полумрака уставшего номера.

Павел стоял, вцепившись пальцами в покрывало, и чувствовал, как по спине стекает холодный пот. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь, и крикнул, стараясь, чтобы голос звучал нормально:

— Там сбоку, на трубе! Синий — холодная, красный — горячая!

— Ага, спасибо! — отозвалась Ева, и шум воды снова заглушил всё остальное.

Когда она вышла через несколько минут, завернувшись в полотенце, Павел уже лежал в кровати. Вид у него был такой, будто он только что пробежал марафон.

— Что случилось, ты почему такой бледный. — Ева подошла к нему и почему-то потрогала лоб.

Павел попытался улыбнуться, но улыбка вышла какой-то жалкой, натянутой. Он провёл рукой по лицу, будто стирая усталость, и выдохнул:- Да ничего особенного… Просто день выдался сумасшедший.

— Завтра последний день отпуска, куда сходим, ещё столько замечательных мест есть в Барселоне?

— Парк Креуэта дел Коль, погода замечательная, не очень хочется таскаться по музеям.

Павел чуть приподнялся на локтях, будто сам удивился, что у него нашлись на это силы, и кивнул:

— Парк Креуэта дел Коль.… Звучит так, будто ты уже всё продумала. Прости, что я сейчас даже на «о, давай в Саграду!» не способен.

Ева рассмеялась — тихо, уютно, и этот звук как будто разогнал оставшиеся тени в комнате:

— Да я и сама не хочу сегодня ни про архитектуру, ни про экскурсии. Просто представила: мы берём те огромные круассаны из пекарни на углу, кофе в стаканчиках, идём туда, где тенисто и тихо, и даже телефон можно в сумку убрать. Ну как?

Павел, наконец, успокоился и улыбнулся по-настоящему — не натянуто, а так, что морщинки у глаз стали заметнее, но это только добавило улыбке тепла:

— Знаешь, это, наверное, лучшее предложение за весь день. Даже за всю неделю.

Она встала, потянулась и шутливо пригрозила пальцем: — Только с одним условием: Ты от меня ни отходишь, ни на шаг, послезавтра уезжать, а свой чемодан я сама тащить не собираюсь. — Ева улыбнулась, предугадывая его реакцию.

Павел распахнул глаза и картинно схватился за сердце:

— Ну вот, а я-то думал, это будет день без обязательств. А тут сразу «ни на шаг» и чемодан в нагрузку!

Павел подошёл к Еве сзади и приобнял за талию.

— Как ты вкусно пахнешь...

Ева чуть наклонила голову, улыбнулась — немного смущённо, но тепло, — и накрыла его руки своими:

— Ну вот, опять ты сворачиваешь с темы чемодана на комплименты. Хитрый ход.

Павел уткнулся носом в её плечо, вдохнул ещё раз и тихо рассмеялся:

— Ты пахнешь как круасан, ванилькой и мятой. Так и хочется съесть...

— Не надо меня есть, я не колобок.

— За то скоро им станешь, будешь ходить вперевалочку, как уточка и держаться за поясницу. — Павел улыбнулся и изобразил тут самую уточку.

Ева фыркнула, а потом рассмеялась — так звонко и легко, будто с плеч тоже свалился какой-то тяжёлый рюкзак:

— Ну, ты и сравнил! То уточку, то колобка… Я, между прочим, планировала завтра выглядеть изящно в своём новом платье, а не переваливаться с ноги на ногу!

Павел тут же выпрямил спину, сделал вид, что смотрит на неё через воображаемую фотокамеру, и торжественно произнёс:

— Изящно — это не обязательно. Но знаешь, в перевалочке тоже есть своя прелесть. Как у тех пингвинов, которых мы видели в океанариуме, — такие важные, а сами еле-еле шагают. И всё равно очень милые.

Она прищурилась, прикидывая, стоит ли возмущаться дальше, но потом махнула рукой:

— Ладно, пингвины — это еще куда ни шло. Но за «колобка» ты ответишь.

Павел тут же сделал вид, что судорожно ищет пути к отступлению, — оглянулся через плечо, будто за дверью уже маячит карательный отряд из колобков и пингвинов, и прижал ладони к груди:

— Ну, всё, сдаюсь! Готов искупить. Могу торжественно пообещать, что послезавтра буду нести чемодан с максимально изящной осанкой. Прям как тот танцор фламенко, которого мы видели у Саграды. Ну, почти.

— Я бы посмотрела на это зрелище! — Ева прыснула со смеху.

Павел тут же выпрямился, будто щёлкнул невидимый тумблер: плечи назад, подбородок чуть вверх, взгляд такой серьёзный-серьёзный — и сделал плавный, нарочито величественный шаг по комнате.

— Вот так! Видишь? Изящество, грация, внутренний огонь! Ну, внутренний пока только внутренний, наружу не вырывается, но это потому что я экономлю силы до послезавтра.

Ева зажала рот ладонью — всё равно смех вырывался наружу короткими, тёплыми всплесками:

— Внутренний огонь экономь, а вот грацию можешь не выпячивать. Выглядишь… как пингвин-танцор. Очень важный.

Он замер в нелепой позе, одну руку вскинул, будто держал воображаемую розу в зубах, и театрально вздохнул:

— Эх, не оценили. А я старался! Может, если добавить драматизма? Ну вот так…

И он сделал ещё один плавный разворот — и тут же слегка задел локтем тумбочку. Что-то тихонько звякнуло, он тут же смущённо глянул на Еву:

— Ну вот, а говорили — грация. Видимо, пока только учусь.

Она уже не сдерживалась — смеялась, откинув голову, и от этого смеха усталость, будто окончательно растворилась в тёплом вечернем воздухе. За окном Барселона потихоньку накрывалась вечерней дымкой, уличные фонари