Золушки для холостяков - Маша Царева

Любовь – это маятник, который услужливо доставляет тебя от безысходной депрессии к бездумному блаженству. Вчера я была самой несчастной женщиной в Москве, ненавидящей телефонные аппараты за то, что они либо не звонят, либо говорят не тем голосом, который я жажду услышать. А сегодня я парила над весенним грязным асфальтом, ела на улице эскимо, несмотря на то что ветер был холодным и на мне не было шарфа, болтала, смеялась и готова была расцеловать всех встречных прохожих.

Вроде бы все было хорошо, и отношения наши развивались с закономерной неторопливостью классического сентиментального романа. Но одна тревожная мысль все же не давала мне покоя и мешала насладиться близостью мужчины, который из разряда «волнующее развлечение» давно перешел в категорию «возможная любовь».

Его «бывшая».

Женщина, которая, по слухам (распускаемым одинокими редакционными барышнями), сломала ему жизнь и оставила на его сердце незаживающее, больно саднящее клеймо.

Когда я об этом задумывалась, мне становилось так обидно, что хотелось плакать. Пусть я знала, что нравлюсь ему, пусть все у нас было в целом замечательно (великолепный секс, почти полное доверие, сотни эсэмэсок в день и шутки, понятные только нам одним), но все равно я не могла бы сказать наверняка, любит ли меня Борис Сыромятин. Иногда мне казалось, что точно – да. В такие моменты я словно на невидимых крыльях летала, и все бытовые неурядицы казались не стоящими внимания мелочами. С моей физиономии не сходила блаженная улыбка идиота, который настолько погружен в свой примитивный, но светлый внутренний мир, что просто не замечает внешних проблем. Я была невинным маленьким ребенком, для которого каждое мгновение было интересной новостью, а жизнь состояла сплошь из открытий.

Но иногда я вспоминала, что до меня у него была другая, та, на которую он, возможно, смотрел иначе, еще более нежно, к которой он был привязан настолько болезненно, что, возможно, ее призрак в один прекрасный день вытеснит из его жизни реальную меня. Когда я думала об этом, мне становилось страшно. Мое настроение портилось, как погода в горах, и я без повода начинала к Сыромятину придираться. Он относился к моим нападкам снисходительно, говорил: у тебя, мол, Настя, характер сложный. Знал бы он, в чем именно состоит основная сложность, – так, может быть, перестал бы меня мучить, сам не отдавая себе в этом отчета. Либо успокоил бы меня раз и навсегда, либо набрался бы мужества сделать неприятное признание, после которого мы снова стали бы абсолютно чужими.

Может быть, логичнее всего было бы с ним обо всем этом поговорить, но я никак не могла набраться смелости.

Я прекрасно понимала, что женщина, злобно сравнивающая себя с былыми пассиями своего кавалера, заведомо обречена на провал. Потому как то, что осталось в прошлом, – не считается. Прошлого не существует – так учит восточная философия.

И я бы никогда – поверьте мне, никогда! – не стала расспрашивать Бориса о ней.

Если бы в один прекрасный день не обнаружила ее нижнее белье в шкафу моего мужчины.

Разумеется, я не рылась в его вещах в смутной мазохистской надежде найти там какую-нибудь улику, намекающую на возможность его измены. Дело было так: он оставил меня в своей квартирке на Сретенке, а сам отправился в гастроном, чтобы закупить продукты для романтического ужина. Предполагалось, что в его отсутствие я буду наслаждаться ненавязчивым обществом телевизора, а также вымою голову и поставлю на запись видик, поскольку Сыромятину не хотелось пропустить какой-то баскетбольный матч. И вот в ванной я обнаружила полное отсутствие полотенец. Без задней мысли открыла шкаф и… на самом видном месте увидела кружевной бюстгальтер, который мне, ясен пень, не принадлежал.

Первой моей реакцией была острая кислородная недостаточность и резкий выброс адреналина в кровь. Потом брезгливо, двумя пальчиками я приподняла бюстгальтер, этот жалкий символ моей непутевости, чтобы получше рассмотреть предмет, который, возможно, станет причиной разрыва с Сыромятиным.

Был он сиреневым и явно очень дорогим. Мне также пришлось констатировать, что грудь его хозяйки была несравнимо больше моей собственной – мне о таком размере приходилось только мечтать. Модные прозрачные лямочки. Кружева ручной работы. Я поднесла кружева к лицу – теперь всю оставшуюся жизнь буду ненавидеть аромат духов «Ультрафиолет» от Пако Рабанна.

Не надо было этого делать, но я не удержалась и приложила бюстгальтер к себе. Жалкое зрелище – что и следовало ожидать.

В замке повернулся ключ.

Я даже не потрудилась спрятать находку обратно в шкаф, потому что точно знала – промолчать у меня не получится. Так вот и получилось, что вошедший Сыромятин, румяный, веселый, нагруженный шуршащими пакетами, застал меня перед зеркалом, почти голую, с чужим лифчиком в руках.

И сначала он развеселился было, но потом разглядел бюстгальтер повнимательнее и переменился в лице. Я смотрела на него – спокойно и выжидательно. Я надеялась, что он рассмеется, положит пакеты на стол, а потом подойдет, притянет меня к себе, ласково обзовет дурындой и скажет, что эту вещицу оставила у него сестра или двоюродная племянница. Тогда я ему поверю, и все у нас будет хорошо.

Но Борис, вздохнув, спросил:

– Откуда это у тебя?

Я кивнула в сторону распахнутого шкафа:

– Извини. Я не хотела рыться в твоих вещах, мне просто понадобилось полотенце.

Он прямо в уличных ботинках протопал в комнату – на светло-бежевом ковровом покрытии оставались мокрые грязные следы. Аккуратно сложил пакеты на диван. Достал из буфета початую бутылку коньяку, налил себе в винный бокал. Я смотрела на него во все глаза, никогда не видела Сыромятина таким. Он казался мне самым адекватным и психически уравновешенным человеком на земле.

Он скинул куртку, уселся за стол, залпом выпил золотистую жидкость. И сказал:

– Мы жили вместе. Настя, ты меня пойми, если можешь. Тебе не к кому ревновать.

Я перевела взгляд с него на сиреневый бюстгальтер, который все еще держала в руках. Может быть, и не к кому, зато у ревности моей была конкретная форма.

– Я больше с ней не общаюсь… То есть перезваниваемся иногда, но между нами давно уже ничего нет. Просто друзья.

– Просто друзья не хранят в шкафах нижнее белье друг друга, – пробормотала я, наконец отшвыривая лифчик в сторону.

Он поморщился так болезненно, как будто бы я швырнула на пол ни в чем не повинного крошечного щенка. Эта гримаса была для меня как пощечина.

– Я попробую объяснить, – вздохнул он, – ты уж выслушай меня, пожалуйста. А там уже сама решишь, стоит ли связываться со мной таким…. Не хочешь выпить?

Я беспомощно кивнула. Он вынул из шкафа второй бокал и плеснул в него коньяку. Что-то подсказывало, что вечер будет грустным и пьяным.

– Где-то там в пакетах есть сыр, – сказал он, – нарежешь?

– Потом разберемся с сыром, – я уселась в кресло напротив него, – мне сейчас ничего в горло не полезет. Лучше расскажи.