Дракон с ... изъяном - Елена Байм

Я сидела на лавочке рядом с ней, болтая ногами, и впитывала каждое ее слово.

— Запомни, Мира, — говорила она, мешая тесто. — Женщина должна уметь все. Чтобы никогда и ни от кого не зависеть. Ты моя дочь, и ты должна вырасти сильной.

Я не понимала тогда, зачем мне быть сильной. Я думала, что мы всегда будем вместе, что наша счастливая и спокойная жизнь не закончится никогда, но потом в деревню пришла страшная хворь...

Я замолчала, понимая, что дальше свою историю рассказывать не в силах. Но мисс Фридман и не просила, она просто прижала меня к себе и обняла.

— Твоя мама была права, Мира. Ты — сильная.

Я промолчала, ничего на этого так и не ответив. А когда легла на диван и закрыла глаза, то с болью в голосе прошептала то, что не могла сказать вслух:

— Если бы вы знали, как я устала быть сильной...

ГЛАВА 32

Со следующего дня в замке все изменилось.

Кэтти заперлась у себя в покоях и не желала выходить.

Барон Арчи уехал рано поутру, я даже не успела попрощаться с ним, не успела поблагодарить за то, что защитил меня тогда, в коридоре. За то, что заступился за какую-то поломойку. А еще меня угнетало то, что Кэтти неправильно все поняла.

Как представлю, что она думает обо мне, как о предательнице, мол открыла мне свое сердце, рассказала, что влюблена в Арчи, а я … ее предала, переспав с ним за ее спиной.

Я несколько раз пыталась попросить подсунуть ей под дверь записку, но все служанки, работающие на втором этаже, неизменно мне в этом отказывали. Даже экономка сказала, чтобы я поскорее забыла все, что было, и не лезла к господам.

— Мы с ними слишком разные… Нам не понять друг друга.

Мисс Фридман, конечно, была права. Но мне очень хотелось, чтобы Кэтти была счастлива и не думала так плохо про молодого барона.

Гостей в замок больше не звали или же они сами предпочитали не приезжать, мне не было об этом доподлинно известно, но одно я знала наверняка — больше не было шумных вечеров, смеха, звона бокалов и песен под звуки оркестра. Замок погрузился в тяжелую, давящую тишину.

Меня вновь понизили. Экономка, не глядя в глаза, сухо объявила, что отныне я буду отмывать первый этаж. И главное, в моем ведении снова кухня, самая грязная работа, самую тяжелая. Та, которую никто не хотел выполнять.

И я была даже рада. Вот честно.

Потому что больше не придется пересекаться с аристократами. Не придется ловить сальные взгляды графа Торнвуда, презрительные улыбки леди Элизабет.

Я буду просто мыть полы — и это все, что от меня требуется.

Только вот Генерал… он тоже не желал даже перескаться со мной. Ни разу за всю неделю я так и не встретила его в замке. Он словно исчез из моей жизни, хотя мы жили под одной крышей, на разных только этажах.

Однако сегодня произошло нечто неординарное. Граф Вальмонт передал мне через мисс Фридман послание: меня полностью рассчитают через три недели и просят в тот же день немедленно покинуть особняк, с настойчивым требованием не работать в столице и близлежащих графствах.

Три недели. Я кивнула, принимая весть с внешним спокойствием. А когда экономка ушла, подошла к окну и долго смотрела вдаль, пытаясь собраться с мыслями.

Как я потом услышала из сплетен — горничная шепнула прачке за обедом, оглядываясь на дверь, — через три недели состоится свадьба Генерала и леди Элизабет Торнвуд.

Вот оно что! Я вздохнула глубоко и... смирилась. Мне и впрямь в этом доме не место. Даже в роли поломойки я здесь не гожусь.

И с этого дня мои рабочие дни потекли одной сплошной серой вереницей.

Я мыла полы на кухне, таскала тяжелые ведра, драила котлы и плиты до блеска. Пальцы покраснели, спина ныла, но физическая боль была даже приятной — она заглушала ту, другую, что сидела глубоко внутри.

Ведь после скандала с монетами от меня отвернулась все, даже кухарка. Эта добрая женщина, которая раньше угощала меня горячими пирожками и подливала лишнюю порцию похлебки, теперь отворачивалась, когда на кухню входила я.

Все почему-то решили, что барон Арчи меня покрывал, что между нами была близость, и он выгородил меня, а я на самом деле своровала монеты у графы.

Я пробовала оправдываться — один раз, второй. Но на меня смотрели так, будто я плела небылицы на ходу, и я замолчала.

Пусть думают, что хотят, как им удобнее. Осталось две недели и я уеду, начну все заново, где-нибудь подальше от этого замка, от этих людей.

Я уже даже начала потихоньку собирать вещи. Потратила два золотых из тех денег, что дал мне Генерал и которые мне вернули после скандала. Купила теплое шерстяное платье, теплые сапожки и новое белье. То я выбросила… не могла смотреть на него… мне казалось, что тогда это меня растоптали.

И вдруг после ужина, когда я драила пол в пустой кухне, дверь скрипнула и в щель просунулась голова Марты.

— Мира, — позвала она меня.

Я выпрямилась, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, и посмотрела на нее. Марта стояла в полумраке коридора, нервно теребя свою косынку. Лицо у нее было напряженное — ни следа привычной улыбки.

— Что тебе? — спросила я, помня, как она свидетельствовала в пользу графа.

Марта потупилась, переступила с ноги на ногу, сделала шан вперед. Она выглядела неловкой, виноватой — совсем не такой уверенной и дерзкой, как в тот день, когда меня обвинили в краже.

— Я… я хотела извиниться, — выдавила наконец она. — Мы же подруги.

Я подняла бровь:

— И зачем ты тогда это сделала, если мы подруги?

Марта подняла на меня глаза. и в них мелькнуло что-то злое, колючее.

— А затем, что ты слишком высоко забралась, Мира! — прошептала она. — Отдельная комната, личное внимание Генерала, третий этаж! Ты думаешь, я не вижу, как он на тебя смотрит? Думаешь, никто не видит?

Я замерла.

— Он смотрит на меня… как на прислугу, — тихо сказала я. — Не больше.

— Ага, как на прислугу, — усмехнулась Марта. — А сам спускается по ночам на этаж для слуг? А сам выделяет тебе отдельную