Выше неба - Рене Манфреди

– У Поппи большие проблемы. Она всегда была импульсивна. Это бы ничего, но последнюю пару лет дела пошли совсем плохо.

Анна открыла рот, как вдруг услышала шаги Флинн на ступеньках.

– Мы поговорим об этом позже, – мягко сказал Марвин. – Флинн?

– Я здесь! – крикнула Флинн с лестничной клетки.

– Зайди и познакомься с бабушкой.

– Сейчас приду.

– Пойду заберу оставшиеся вещи, – встал Марвин.

Анна была потрясена: Марвин уже перетащил из машины вещей больше, чем потребовалось бы на двухмесячный срок, и все продолжал носить коробки. В них лежали вещи, которые люди берут с собой, когда переезжают, а не едут погостить к родственникам. Марвин выгружал коробки с кофейными кружками, кастрюлями и сковородками. Кухонные полотенца. Летняя и зимняя одежда. Они определенно приехали насовсем. Анна почувствовала, что все внутри нее напряглось.

Когда она подняла глаза, в дверном проеме стояла Флинн, держа огромного кота. Девочка была в старых очках для диагностики зрения. Из каждой ноздри у нее торчала морковка.

– Должно быть, ты Флинн, – улыбнулась Анна.

– Я морж. – Она вошла в комнату.

Марвин вошел и сбросил охапку вещей на пол. Затем посмотрел на дочь:

– Я же просил тебя снять эти очки, Флинн. Устала?

Флинн сняла очки, вытащила морковку из носа, нахмурила брови и, скрестив руки, шлепнулась на диван рядом с Анной:

– А ты знаешь, что в прошлой жизни я была женой Марвина, моего папы, и что Поппи, моя мама, была слепой пастушкой и просила подаяния? Мы тогда были индусами. А Марвин меня бил.

– Что? – опешила Анна, инстинктивно осматривая девочку, нет ли у нее ушибов.

– Он не хотел детей и бил меня, чтобы они исчезли там, в животике.

– О! – Все еще ошеломленная осознанием того, что она бабушка, и напуганная присутствием этого очаровательного ребенка, Анна приложила руки к голове. Головная боль почти прошла, но странные спазмы начали охватывать ее грудную клетку. На самом деле, узнав, что Поппи приезжает, Анна почти не думала о внучке. Все ее сознание было сосредоточено на словах, которые она скажет дочери после всех этих лет.

Флинн выросла эффектной девочкой, заметила Анна, узнав какую-то частичку Хью в изгибе ее губ и линии челюсти. Флинн была очень похожа на женщин из семьи отца Анны. Она напоминала ее кузину – Эллу. Элла была седьмой и любимой дочерью пекаря в маленькой деревеньке недалеко от Варшавы. В 1939 году, когда ей было шестнадцать лет, Элла взяла новую пекарскую лопатку отца и отправилась в магазин. В то сентябрьское утро началась война. Девушка вбегала в горящие дома и помогала людям спастись. Даже существовала легенда, что, когда немецкий солдат собирался расстрелять стоящих на коленях односельчан, она ударила его по голове той самой лопаткой, а люди сбежали. Позже Элла умерла в лагерях.

– Моя мама сумасшедшая, – заговорила Флинн, крепче прижимая к себе вырывающегося кота.

– Нет. – Анна разозлилась. Марвин, несомненно, не следит за тем, что говорит. – Она не сумасшедшая. – Но прежде, чем смогла остановиться, она спросила: – А она раньше оставляла тебя?

– Конечно, – кивнула Флинн, – но на этот раз она не вернется.

– Такие вещи знает только Бог. – Анна вдруг услышала в своем голосе интонации покойной бабушки, что снова вызвало у нее головную боль.

– Мы почти не виделись, – продолжала Флинн, но было трудно понять, к кому эта фраза относится – к Анне, к Поппи или, если принять во внимание своеобразие этого ребенка, к Богу.

– Как зовут твоего кота? – спросила Анна.

– Мои родители разводятся. Они думают, что я ничего не знаю, но, конечно же, я знаю.

– У твоего котика есть имя?

– Его зовут Гувер МакПоз. Ему посчастливилось быть ирландцем.

– Да? Я вижу у него определенно ирландские черты. Флинн посмотрела на бабушку и робко улыбнулась.

Что-то пугало ее здесь. Взгляд бабушки был колючим, как иголки кактуса.

– Я думаю, мы с тобой были гладиаторами во времена правления Цезаря Августа.

– Флинн, сколько тебе лет?

– Десять, а тебе?

– Пятьдесят три.

– А моей маме тридцать. Ты ее когда-нибудь видела?

– Да, она моя дочь, так же как ты ее дочь.

– О, правильно. – Девочка перевернула мяукающего кота на живот. – А как, по-твоему, она правда сумасшедшая? – Флинн отпустила уже задыхающегося кота, облизывая поцарапанный им палец. – Потому что она всегда была хорошей мамой, пока не ушла. И она обо мне заботилась.

В словах девочки Анна услышала мягкие звуки голоса Хью, какое-то недоумение, без следа злости, по поводу поступка Поппи. «Она сказала, что вернется, – были его последние слова. – Я надеюсь, ничего не случилось». Нет, Анна не может оставить у себя эту девочку. Ее присутствие здесь было чем-то вроде упрека; будто ошибки Поппи, которые заставили ее бросить ребенка, были вызваны тем, что сама Анна была плохой матерью. Она уже очень давно похоронила свою вину, и ей совсем не нужно, чтобы ее опять затопила боль привязанности.

Марвин вошел, согнувшись под тяжестью огромного чемодана.

– Анна, я надеюсь, ты не возражаешь, – сказал он. – Я… э-э… привез с собой кое-какую работу.

– И чем же ты занимаешься? Набиваешь огромные чучела? – Сейчас ее дом выглядел как дворовая распродажа, но она переживала не из-за этого. Анну больше беспокоило то, что во всем этом была какая-то тайна, что-то, о чем ни Марвин, ни Поппи не рассказали из-за уважения к ней.

– Это те головы? – спросила Флинн.

– Иди готовься ко сну, Флинн, – велел Марвин, тяжела дыша.

– Головы? Что? – изумилась Анна.

– Глиняные головы. Бюсты. Слепленные в две трети натуральной величины. Я не уверен, что в автобусе нужный уровень влажности, поэтому не хочу оставлять их там. Если влажность очень высокая, то я не смогу правильно нанести остальные мазки.

– А, ладно. – Анна посмотрела на Флинн: – Я разобрала тебе кровать в комнате для гостей.

– Флинн, иди чистить зубы, – сказал Марвин. Анна подождала, пока в ванной не зашумела вода, и только после этого повернулась к Марвину:

– Что, черт побери, здесь происходит? Что это значит?

Марвин вздохнул и достал бутылку водки из кармана большого плотного пальто, все того же самого, кажется:

– Давай выпьем.

– Нет, спасибо. Послушай, не знаю, какую игру вы ведете, мистер, но я в ней не участвую. Или честно рассказываешь, почему вы здесь, или можешь убираться прямо сейчас. Я слишком стара для всего этого.

Он кивнул: