Страсть в жемчугах - Рене Бернард

– Не может быть, – сказала она и попыталась отвлечь внимание клиентки шуткой: – Они вам сразу разонравились бы, если бы вы попытались расчесать их и укротить!

Она стояла рядом с Клодией, и в зеркале отражались две совершенно разные молодые женщины. Клодия была маленькая, Элинор – значительно выше. Клодия с ее светло-голубыми глазами и белокурыми локонами походила на воздушное персиковое пирожное; Элинор же, в черном платье с блестящими черными пуговицами и черной отделкой, чувствовала себя привидением. Сложение у нее было пропорциональное, но не чувственное – далекое от столь желанной модницами фигуры в форме песочных часов. Она завидовала изысканной красоте мисс Лоусон, завидовала цвету ее кожи и волос. Элинор была от природы бледная, с худым лицом, и мать однажды, назвав эльфом, сказала, что ее подкинула лесная фея, решив, что оставить у порога рыжеволосое дитя – это отличная шутка. Поэтому маленькая Элинор и мечтала научиться волшебству – чтобы в любой момент исчезать из детской и отправляться за сладостями.

Решив направить разговор в безопасное русло, Элинор с улыбкой сказала:

– Расскажите о своем женихе, мисс Лоусон.

– Он барристер[2], и папа говорит, что самый пылкий оратор во всей Британии.

– Мистер Лоусон сказал, что никогда не видел, чтобы человек одним только голосом подчинил себе суд, как это сделал наш дорогой мистер Таплин. Но видели бы вы его рядом с Клодией!.. – Миссис Лоусон начала просматривать фасоны платьев. – Он тогда становится мягким как масло…

Клодия от этой реплики разрумянилась и опустила ресницы.

– Когда он приехал к нам впервые, я сказала ему, что слишком тихая, чтобы заинтересовать его, но он ответил, что ему нравится тишина… для разнообразия.

Миссис Лоусон просияла и, шагнув к дочери, воскликнула:

– Он тебя обожает! – Она повернулась к Элинор. – Действительно обожает. Я сначала думала, что это смешно: ведь он такой громкоголосый и слишком резкий для моей робкой девочки, – но этот человек становится как воск в ее руках – никогда не видела такой драматической перемены. Клянусь, он даже начинает заикаться всякий раз, когда она дуется.

– Я никогда не дуюсь, – мягко запротестовала Клодия и тут же надула свои розовые губки. – А Сэмюел никогда не заикается.

Миссис Лоусон заговорщически подмигнула Элинор, но промолчала.

Элинор же отступила на шаг, чтобы не мешать клиенткам насладиться также и переливами атласа, отрез которого она только что перед ними выложила.

– Ваш жених производит прекрасное впечатление, мисс Лоусон. И как же ему повезло, что он встретил вас. Вам будут завидовать все женщины в Англии!

У Элинор от собственных слов перехватило дыхание. Ах, какая же женщина не желала бы этого – стать избранницей мужчины с будущим и знать, что он тебя обожает? Элинор всегда считала, что и она однажды будет примерять свадебный наряд. Когда-то у нее было огромное приданое, и ее даже специально учили вести домашнее хозяйство, а теперь…

Нет-нет, Элинор тосковала вовсе не по утраченной роскоши, а по родителям. После их смерти умерли все ее мечты. Никогда она не будет стоять рядом с мамой в подвенечном платье или сидеть рядом с отцом и вслух читать его любимые книги.

«Все ушло. И как странно вспоминать себя прежнюю – абсолютно уверенную в том, что ничто не изменится без моего желания».

– Мисс Бекетт… Вам нехорошо?

Вопрос миссис Лоусон, заданный с самыми лучшими намерениями, вернул Элинор к реальности.

– Нет, все в порядке, просто я…

Ее перебила появившаяся в дверях мадам Клермон:

– Она просто перегрелась, сидя слишком близко к печке. Проветритесь, мисс Бекетт, а я пока обговорю с миссис и мисс Лоусон все детали их заказа.

Это заявление было слишком категоричным и резким, так что Элинор пришлось поспешно ретироваться. А мадам Клермон принялась демонстрировать клиенткам образцы лент и перьев.

«Подумать только – перегрелась! Да я пальцев от холода не чувствую, злобная курица!» – мысленно воскликнула Элинор. Проходившая по узкому коридору Бриджетт, которая несла обещанный чай, с усмешкой посмотрела на нее.

– Красное бархатное платье ждет вас на рабочем столе, мисс. Но мадам велела вам сначала узнать, не нужна ли помощь другим. Она сказала, что у вас масса времени, так что вы можете нам помочь.

– Так и сказала? – Элинор проглотила саркастический смешок, сознавая, что вражда с Бриджетт ничего ей не даст.

– Да, так и сказала. Но я бы на вашем месте не волновалась.

– Это почему же?

– Потому что… – По лицу Бриджетт медленно растекалась гадкая улыбка. – Потому что красный вам идет. – С этими словами она неспешно двинулась дальше.

– Еще немного свечей, и вы спалите дом, сэр. – В едком замечании слуги явно не хватало яду, когда он осторожно поставил очередной канделябр на стол хозяина.

Звучно стукнувшись о столешницу, канделябр на четверть дюйма утонул в мягком воске, оплывавшем с десятков свечей разнообразной высоты и толщины, – таково было эксцентричное требование Джозайи Хастингса, желавшего обеспечить себе как можно больше света.

Джозайя улыбнулся. Он нанял этого пожилого человека и его жену, вернувшись в Англию, и его настороженность по отношению к слугам, которую считали высокомерием, вскоре исчезла под напором неизбывной доброты этих людей.

– У меня наготове ведро воды и зола, мистер Эскер, а также полная уверенность, что вы окажетесь рядом даже раньше, чем я успею поднять тревогу.

– Вы правы, сэр. – С этими словами мистер Эскер удалился в свое жилище на третьем этаже.

Апартаменты Джозайи занимали два этажа пятиэтажного кирпичного дома, бывшего когда-то небольшой мебельной фабрикой и жилищем ее хозяина. Джозайя купил дом и приспособил для собственных целей, устроив на самом верхнем этаже художественную студию, а этажом ниже – себе жилище. Первые два этажа пустовали, и этот факт тревожил и сводил с ума его друга Майкла Радерфорда. Майкл сохранил присущий солдату стратегический взгляд на мир, и Джозайя часто шутил: мол, бедолага, оказавшись в гостях, первым делом оценивает защищенность гостиной и только потом – да и то не сразу – замечает ковры.

Но Джозайя давно не интересовался крепкими стенами, которые оградили бы его от всевозможных бед и неприятностей. Тюремное заключение в Индии изменило его отношение к таким бедам, как грабители и убийцы, каковых он теперь считал как меньшим злом из всех прочих.

Из группы англичан, бежавших из подземной тюрьмы в лохмотьях, но по иронии судьбы с набитыми драгоценными камнями карманами, никто теперь не смотрел на мир по-прежнему.

«Время меняет человека. Гм… время и несколько месяцев питания каким-то отвратительным месивом и солоноватой водой», – частенько говорил себе Джозайя.