Желанная для диктатора - Мила Дали

— Что ты творишь? Разобьемся!

— Где твоя дерзость, Фортуна? Неужели выветрилась?

Смотрю по сторонам и замечаю, что мы уже проехали перекресток перед коттеджным поселком. Пролетаем по прямой к мосту над рекой. С моих уст слетает десяток вопросов. Но ответов я так и не дожидаюсь. Громов с силой сжимает руль, съезжает с моста. Поворачивает внедорожник в сторону хвойного леса.

— Закапывать меня везешь, да?!

— Да. — Говорит бездушно, как робот.

По обе стороны чаща. Яркие фары освещают колею. Мы все дальше и дальше от цивилизации. Прикусываю губу, всхлипываю. Не могу сдержать слез, когда Громов останавливается на поляне и выходит из авто. Лопату, наверное, пошел доставать.

— Артём! Ради нашей дочери, передумай!

Громов открывает дверцу и садится на заднее сиденье

— Считай, передумал. Иди ко мне.

— Чего?

— Повторить?

Я хватаю воздух и не нахожу гениальной фразы, чтобы возразить. Скидываю манто, осторожно перехожу к Громову. Мы совершенно одни посреди леса. Лунный свет лишь слегка очерчивает наши фигуры и лица. В салоне комфортно, пахнет одеколоном Громова. Поправляю растрепанные волосы, смотрю, как он медленно расстегивает рубашку.

— Ты хочешь заняться сексом здесь?

— Я просто хочу тебя. Какая разница где?

С Громовым каждый раз как первый, потому что в любой момент он может стать последним.

Я чувствую жар на щеках и холодный порыв воздуха контрастом. Артём снимает рубашку, отшвыривает вещь на переднее сиденье. В бледном ночном свете его тело выглядит еще более завораживающим. Тени падают на каждую мышцу и подчеркивают рельеф. Встречаемся взглядами, и я свой стыдливо опускаю. Страшно признаться, но мне приятно это уединение. Приятна страсть убийцы.

Громов с шумом выдыхает и тянется к своему ремню. Расстегивает, спускает брюки вместе с бельем.

— Сделаешь мне приятно там?

— Я не умею, — растерянно признаюсь.

— Считай это своим дебютом.

Рычит страшный Гром и больше не желает терпеть возбуждение. Не успеваю опомниться, как он хватает меня за затылок и резко склоняет к своему паху.

— Сопротивление?.. — полушепотом спрашиваю.

— Ответ знаешь.

Выдыхаю через рот, обхватываю ладонью член у основания. Медленно провожу вверх. Громов откидывается удобнее, расставляет ноги, закрывает глаза.

— Да, вот так, Фортуна.

Наклоняюсь ближе, робко касаюсь губами влажной головки и чувствую упорное давление. Прячу зубы, и Громов толкается внутрь сам. Задевает язык и щеку, раз за разом повторяя движение. Рукой он стягивает мне волосы и исступленно имеет мой рот. Тяжело дышать.

Громов приказывает открыть рот шире и ударяет членом в горло. Давлюсь до спазма. Задеваю ладошкой пресс Громова — каменный. Его тело сковала дрожь и мне лестно наблюдать, как ему хорошо. Мне нравятся тихие стоны, что никогда не услышать в обычной жизни. Нравится сокращение мышц и его огонь. И как капельках пота поблескивает в свете луны. Так интимно. Сокровенно.

Ногтями царапаю кожу Громова, впиваюсь в нее на животе. Ласкаю языком возбужденную плоть, смачиваю слюной. Помогаю руками. Мне душно, хочется скинуть чертово платье. Окна в салоне запотели, и скоро внедорожник покачивается от животной похоти Громова.

Начинает кружить голову от выпитого алкоголя. Мужчина дышит с хрипом и очень сильно толкается. Чувствую его влагу, облизываю. Не сдерживаю пылкого ритма проникновений. Перед глазами все плывет, пару раз вздыхаю и будто проваливаюсь в черноту.

Глава 17

Оу… Мне комфортно, тепло и мягко… до первого движения. Жажда, тошнота и все прелести утреннего возмездия. Голова не болит, гудят ноги — внутренняя часть бедра, что свести вместе удается с трудом.

Я открываю один глаз и узнаю комнату Громова. Шторы задернуты, на прикроватной тумбе бутылка с водой. Со стоном тянусь попить, но чем больше движений, тем сильнее колотится сердце. Сейчас бы успокоительного, чтобы снять тахикардию.

Я что-то говорю сама себе укоряющее.

Громов будто дежурил под дверью — стоило мне скрипнуть постелью, — как она моментально распахивается.

— Привет, красивая. — Его голос чересчур бодр, ирония звучит во всех октавах, как и во взгляде с прищуром.

Громов не скрывает улыбки. Он свеж и привлекателен, в отличие от меня.

— Я помню почти все и раскаиваться не собираюсь! — Лучшая защита — это нападение.

Мне и так плохо, чтобы в придачу сгорать от чувства вины. Громов подходит ближе и садится на край постели. Радует приятным ароматом парфюма от рубашки и касается моей ступни через одеяло. Загадочно смотрит мне в глаза и заставляет напрячься.

— Я погасил твою ипотеку, — скользит рукой от ступни к колену. — Ты была раскрепощенной. Собой. Оставайся такой же всегда. Я тебе не враг.

Признание от Артёма не стоит расценивать как Божью росу. Каждое его слово имеет скрытый смысл. Я уже начинаю привыкать к этому и понимать, что он имеет в виду.

— Ты погасил мою ипотеку за минет?! — ору возмущенно.

— Да, — хохочет.

— Вот спасибо! — всплескиваю руками. — Смешно тебе, Громов? Ох, как смешно!

— Перестань, хорошо же было.

Приподнимаю край одеяла, заглядываю:

— Где мои трусы?

— Остались за городом.

— Громов…

— А что мне было делать? Ты отключилась, но все так же оставалась Угонщицей.

— Бессовестный! Разве так можно?!

Громов — победитель. Переспал со мной и не спросил разрешения. Он забирает у меня из рук бутылку и кидает в нее шипучку. Настроение у него великолепное. Естественно. Наверное, убил еще кого-нибудь на завтрак и до меня добрался. Отдает обратно воду. Делаю глоток.

— Знаешь, Фортуна, а ты ведь действительно оказалась воровкой. Это плохо.

Вода встает поперек горла, и все похмелье развеялось в секунду:

— Чего-о?

В глубине души я рассчитываю быть воровкой сердечка Артёма, но слышу иное:

— Ты забрала без спроса манто Глафиры. Нянька возмущалась, когда я затаскивал тебя на плече в дом, и она увидела свою вещь на тебе. Говорит, ты прокурила мех, и духи у тебя резкие.

— Манто бабки Замута?! — я в шоке.

Громов поднимается на ноги.

— Я подожду тебя внизу.

Он выходит из спальни, а я встаю с постели и стягиваю с себя платье. Переодеваюсь в халат и намереваюсь принять душ. Смыть с тела остатки смущения и прошлого кутежа.

И в чем-то Громов действительно прав. Эта ночь вдребезги уничтожила мою зону комфорта. Чего теперь стесняться и строить из себя неприступную аристократку? Громов видел меня пьяной и в край порочной. Подхожу к шкафу за полотенцем.

Громов слышал мой бред, но не наказал. Вздрагиваю, словно передо мной восстала адова сущность.

И самое страшное — Громов видел меня с утра. Ужас.

Смотрю