Плач Минотавра - Хавьер Аспетья

На третий день моего пребывания в Кноссе меня замуровали в гробнице Астерия, куда положили тело Главка. Я плохо помню, как протекало мое заключение: день, два, три, четыре я просто сидел рядом с телом. Я потерял всякую надежду остаться в живых и, уже ни на что не надеясь, позвал Ариадну. Никто мне не ответил. Я обшарил всю пещеру в поисках дыры, через которую смог бы выбраться наружу, но нашел только куклу, которую Ариадна — так я тогда подумал — оставила там, чтобы исполнить свое обманчивое обещание.

Мои глаза привыкли к темноте, и я убивал время, наблюдая за насекомыми, делившими мое одиночество. Мед, в котором хранилось тело Главка, уберег его от разложения, но теперь на запах приползали тысячи муравьев, которых я убивал, пока хватало сил. Вскоре появился еще один незваный гость: лебетийская гадюка, наверное, самая ядовитая змея острова. Заботясь больше о себе, чем о теле покойного, я отвлек змею, делая круговые движения одной рукой, и схватил ее другой за основание головы. Этому трюку научили меня пифии, когда я еще едва умел ходить. Я удушил змею, но не стал есть священную плоть. До этого момента я помню все более или менее четко. Потом я, должно быть, заснул, изнуренный голодом, жаждой и отчаянием. Мне снилось, как еще одна такая же змея, еле слышно шурша, ползет вдоль стены по камням. Она подползает к своей убитой товарке и куда-то исчезает. Через несколько минут змея возвращается с какой-то веточкой в зубах, кладет ее в пасть дохлой змеи, и та оживает, словно проснувшись от глубокого сна, и выползает вслед за спасительницей из пещеры.

Когда я проснулся, на том месте, где лежала убитая змея, я обнаружил веточку омелы, что растет на критских дубах: ветка была куда больше, чем в моем сне. Я знал о целебных и живительных свойствах некоторых разновидностей омелы — пифии нередко использовали ее в своих обрядах, — но был уверен, что это растение не может воскресить мертвого. Я сорвал с ветки красную ягоду и разжевал ее. Через несколько минут я вновь погрузился в полусон, но на этот раз он был гораздо более четким и запоминающимся. Мрак подземелья исчез, вытесненный ярким светом, вместо грубых каменных стен возникли белые мраморные, пещера стала прекрасным дворцом, за стенами которого простиралась бескрайняя равнина, засаженная редкими гигантскими деревьями. Почему-то я знал, что вижу место, откуда я, моя мать или мать моей матери родом, место, где мы жили давным-давно, в незапамятные времена. Не соображая, что делаю, я сорвал с омелы еще несколько ягод и выжал их сок на тело Главка. Мальчик пошевельнулся, медленно открыл глаза и удивленно огляделся, прежде чем заметил меня. Затем он вцепился в куклу Ариадны, которую я забыл у него на груди.

Не воскрешение мальчика, но первые его слова, которые он сказал слишком звучным, взрослым для своего возраста голосом, повергли меня в панику. Я тогда еще почти не знал критского наречия и не понял ничего, кроме своего имени. Через несколько дней я выяснил, что означали его слова, и они намертво засели в моей голове, но лишь теперь, когда я пишу эту историю, я понимаю их подлинный смысл.

— Воскресить человека — высокая ступень мастерства. Коли уж ты начал с конца, Полиид, тебе придется повторить свои шаги, когда ты пройдешь путем мертвых.

Это звучало как проклятие. В тот самый момент, когда Главк закончил говорить, каменная кладка, закрывавшая выход, с грохотом, сотрясшим стены усыпальницы, развалилась на части. Дворец и окружавшая его равнина словно испарились. Первым, кто вошел в гробницу, был Минос. Чтобы попасть внутрь, ему пришлось согнуться в три погибели и наглотаться пыли. Главк подбежал к царю и обнял его, радостно выкрикивая: «Отец! Отец!»

— Ну, а ты чего расселся? — спросил Минос, найдя меня взглядом. — Мы не станем ждать тебя целый день.