Плач льва - Лариса Райт

Поставив Сессиль в известность о том, что она жива, Женя не расставалась с Майком несколько суток. Неизвестно, подцепила ли она какой-то вирус во время ночных купаний, или организм окончательно подкосила гнетущая тоска предстоящего расставания, но накануне отъезда девушка свалилась с высокой температурой. И хотя даже в бреду она продолжала говорить о том, что ей надо вернуться в свою гостиницу и собрать чемодан, Майк предпочел не услышать этих слов или приписать их лихорадочному состоянию больной. Он сдал ее билет, а через несколько дней — и свой.

— Ты просто решил бесплатно попрактиковаться, — подтрунивала Женя, когда он вливал в нее микстуры, обтирал полотенцем и заставлял пить собственноручно приготовленный морс. — У тебя здорово получается. Ты будешь хорошим врачом.

— Я буду хирургом, а у тебя обычный грипп, — притворно оскорблялся ее доктор. — Его кто угодно вылечит.

Внезапная болезнь Жени сблизила их еще больше и превратила горечь от неминуемого расставания в какую-то щемящую, бесконечную тоску.

— Поедем в Сидней, — говорил Майк, — у тебя все равно каникулы.

— Мне нужно увидеть родителей, — коротко отвечала Женя.

— Тогда приеду я, — обещал он.

Она кивала, не слишком веря в реальность его намерений.

Но он приехал. Возник на пороге их московской квартиры: этакий неуклюжий верзила с большими руками, густыми светлыми волосами до плеч, искренней улыбкой и теми смущенными голубыми глазами, что втянули Женю во всю эту историю.

— Как вы здесь оказались? — перевела счастливая Женька австралийцу строгий вопрос отца.

— Ваша дочь дала мне адрес.

— Нет, в России.

— Я купил тур, остановился в «Балчуге». Ты ведь придешь ко мне? — последнее предложение уже не для перевода.

Он еще спрашивал. Она не пришла, она прибежала, и бегала все две недели, что он провел в Москве. На прощание получила билет с открытой датой Дижон — Бьяриц.

— Я приезжал туда осмотреть местность.

— И? — Женя недоуменно вскинула брови.

— Подходящая.

— Для чего?

— Для серфинга. Ты умеешь кататься?

Женя тогда не только не умела кататься, она и понятия не имела о том, что такое серфинг.

— Ты меня научишь, — уверенно ответила она.

— Встретимся осенью?

— Осенью?

— Да. Будет сезон для волн, устриц и любви.

До осени оставалось еще полтора месяца, и если Женя старательно подгоняла время, оставшееся до отъезда из Москвы, и все время говорила, но уже не о своей научной работе, не о бриарах и не о дижонских друзьях, а преимущественно об австралийском враче-серфингисте, то ее родители все больше напряженно молчали. Мама боялась того, что все сложится, и их дочка, оставившая их всего на два года, оставит их навсегда. Отец боялся того, что не сложится, и его обожаемая Женька будет страдать и плакать.

— А что, если все это блажь, Женюра?

— Да нет же, папуль!

— А если несерьезно?

— Серьезно!

— А если какая-то ошибка?

— Что ж, — Женя на секунду задумалась, потом лишь плечами пожала, — на ошибках учатся.

— Что ж, — пожимает плечами явившийся из Театра зверей опытный ветеринар, — у животных, конечно, такое бывает не так часто, как у людей, но статистика существует.

— Она выживет, доктор? — беспокоится Женя.

— Не вижу никаких признаков приближающейся смерти, а вот роды… Роды — да, думаю, не заставят себя ждать через недельку-другую.

— Роды?

— А вы что же, не знали, что ваша моржиха ждет потомство?

— Нет, — теряется Женя. — Она у нас только год.

— А… Ну, значит, поступила уже с детенышем.

— Но как же об этом не сообщили при передаче?

— Это меня как раз не удивляет. У нас до людей-то подчас никому никакого дела нет. А вы хотите, чтобы пеклись о животных.

— Нет, я лишь хочу, чтобы те, кто работает со зверями, профессионально выполняли свои обязанности.

— Да? Тогда на вашем месте я, в первую очередь, заменил бы ветеринара в дельфинарии. По-моему, определить беременность — не такая уж архисложная задача.

«Ветеринара. Директора надо в дельфинарии сменить, а не врача. Ладно, эта девочка только-только из-за парты, но я-то куда смотрела? А еще говорила: «Сара поправляется. Уменьшите рацион». А тренеры? Говорили же, что она стала тяжелее двигаться, вялая какая-то и выступает с неохотой. Решили, что возраст или авитаминоз. Вот вам и возраст. И никто даже не думал о беременности. Конечно, никто не предполагал. А надо было бы предположить. Ну что это за дрессировщики, которые не могут определить, что происходит с их питомцем? Могли бы и посчитать, и я могла бы, да просто была обязана подумать о том, что моржиха поступила к нам одиннадцать месяцев назад, а беременность может длиться пятнадцать — шестнадцать».

— Прости, девочка! — сокрушается Женя. — А я еще и недокармливать тебя велела.

И эта беда обернулась скорее приятным сюрпризом.

Женя возвращается в кабинет.

— Можно? — робко заглядывает в дверь ветеринар дельфинария.

— Пожалуйста.

Девушка заходит, присаживается на кончик стула, нервно теребит пальцами край халата и наконец решается спросить:

— Мне писать заявление?

— Какое?

— Ну… об уходе.

Женя знает: если увольнять сотрудницу, то сначала надо уволить себя. Она лишь пожимает плечами и произносит фразу, которая почему-то кажется ей ужасно избитой, навязшей в зубах и знакомой до боли:

— На ошибках учатся.