Не смотри мне в глаза... - Наталия Кочелаева

Валерию выписали еще до завтрака. В больничном коридоре пахло подгоревшей овсянкой и цикорным кофе, с неуверенностью в будущем звучали шаги больных. В окна наотмашь било нестерпимое солнце, и в пыльном луче Лера быстро натягивала свою одежду, принесенную из дома Мариной, казавшуюся здесь такой неуместной… Стерильность, хлорка, бледно-зеленые стены, бледно-голубой свет, и вдруг – белое платье с красными маками, полыхающими, как степной пожар, алые туфельки, плетеная сумочка тоже украшена шелковыми маками!

– Марин, откуда такая сумка? У меня не было!

– Это тебе подарок, детка. Подходит к этому платью, да?

– Спасибо, очень красивая!

Очень полная медсестра в приемном покое, выписывавшая какие-то бумажки, подняла голову и улыбнулась:

– Мама молодая, дочка-красавица, все хорошо будет, – пропела она, подпершись рукой. – Даст Бог, лучше прежнего заживете…

Она даже прослезилась от нахлынувших чувств. При виде ее миловидного, но несколько заплывшего жиром лица, ее набухших влагой глаз Марина, казалось, вспомнила что-то.

– Извините, а Нина… Нина Постникова, медсестра. Я хотела передать ей…

Марине не удалось договорить. Глаза чувствительной медсестры исчезли в каких-то многоводных канальцах и складках, подбородок затрясся, завибрировал, и она утробно всхлипнула в бумажную салфетку.

– Что случилось?

– Не передам я ей ничего, Ниночке нашей… И никто ей ничего не передаст! Убили ее.

У Валерии мелко затряслись коленки, сталкиваясь с костяным прищелком.

– Как убили? Кто? Я ж ее позавчера видела!

– Да что вы, милочка, что ж вы говорите! Не позавчера, а ровно три дня назад она дежурила! Вот как раз девочка-то ваша, – остренький серый глаз покосился на Леру, – про сыночка ейного сказала… Она смену окончила и побежала домой. Мы уж все знаем, тут и следователь приходил, все спрашивал… Вот пришла она, сердечная, домой, и так устала, что спать повалилась… И спит себе, а сын ее непутящий нашел у нее спирт, уколы она на дому делала, вот и спирт держала. Выпил и совсем разум потерял, начал еще искать, или денег он там искал, все перевернул. От шума Нина проснулась и говорит: чего ты, ирод, ищешь? А он к ней: денег давай! А какие у нее деньги? Какие у нее деньги, если он не работал, а тут и за квартиру плати, и телевизор Нина в кредит взяла, потому старый сгорел, а как без телевизора? Его же, скота, и одевай, и пои-корми, а жрет-то он как путевый! Не дала она ему, видать, денег, а он хвать нож со стола! Уби-ил, убил он Нину нашу, весь живот как есть разворочал! А как очухался – сам скорую вызвал и милицию, сам повинился, да только Нину-то не вернешь! – Медсестра вдруг словно бы протрезвела от слез. – Ой, что это с вашей девочкой?

Валерия стала бледней, чем ткань платья, – там, где не было маков. Маки ушли с ее лица, сильнее обозначились скулы, и она явно плохо держалась на ногах, пыталась ухватиться за стену, скользила по ней влажной ладонью.

– Ее ж только выписали, а я, дура толстая, разболталась, разволновала! – всколыхнулась всем своим желеобразным телом говорливая медсестра, прытко достала из ящика стола прозрачный пузырек, ватку, отвинтила крышечку. – Нюхай, нюхай! И сядь!

Валерия послушно опустилась на стул, по приемному покою поплыл резкий запах нашатыря. Она покорно нюхала ватку, мотала головой, когда сестра терла ей виски, и была даже рада этим мукам, они помогали забыть, отвернуться, отторгнуть от себя эту невыносимую новость. Марина не двинулась с места, она пристально смотрела на всю эту сцену…

– Я не верю, что вы разболтали эту страшную новость случайно, – прошептала Марина медсестре, когда та хлопотливо отчалила обратно к столу и принялась наливать воды – в захватанный стакан из позеленевшего графина.

– Думайте как хотите, – также негромко ответила толстуха. Если у Марины и были какие-то сомнения, то они рассыпались в пыль при звуках этого спокойного голоса, под холодным взглядом буравчиков-глаз, только что точивших слезы. – Только вашей девочке – не знаю, кем она вам приходится! – следовало бы извлечь урок из этой истории. Если уж проклятье на нее легло…

– Проклятье? – повторила за ней Марина.

– Да уж не благодать! Пусть знает, чем слова ее аукаются, пусть ответ перед собой держит!

– Послушайте, – вспылила наконец Марина, теперь она говорила уже в полный голос. – Послушайте, вам-то кто дал право судить?

– А я и не сужу. Кабы судить да рассуживать – так закопать бы ее, чертовку твою! За то, что пьянь непутящую жить оставила, а хорошего человека в гроб загнала! У меня-то вот крест на шее есть, и заповеди я все сполняю! – Она оттянула вырез халата и показала золотой крестик, лежащий на подушкообразной веснушчатой груди.

– Марина! – тихо позвала Лера. – Пойдем отсюда… Скорей пойдем!