Ола и морской волк - Барбара Картленд

Он делал это мастерски, удерживая яхту под попутным ветром, как никто другой на борту, не допуская при этом хлопанья парусов.

Она считала, что он, наверное, испытывает то же радостное возбуждение, что и при управлении своим фаэтоном, когда побивает новый рекорд, или во время скачек на своей лошади, когда проносится мимо финишного столба в стипль-чезе.

Гибсон соорудил на палубе для Олы удобную кушетку, и она полулежала на шелковых подушках, Ола наслаждалась активной жизнью на яхте.

Когда солнце начинало садиться, ее уносили в каюту, к этому времени часто поднимался прохладный ветер, и маркиз обычно тоже спускался к ней.

Ола радовалась, что они беседовали на самые различные темы — от восточных религий до отмены работорговли.

Маркиза поражало разнообразие не только ее интересов, но и знаний обо всем этом.

— Как в вашем возрасте вы уже успели столько прочесть? — спросил он однажды после долгого и оживленного разговора о положении углекопов.

— Я не только много читала, — ответила Ола, — но и много слушала папу, который был очень умным человеком.

Его единственный недостаток был в том, что он стремился развивать собственную точку зрения и не прислушиваться к другим.

Маркиз улыбнулся.

— Так вот почему вы так любите высказывать свое мнение.

— В вашем ироничном объяснении, — возразила Ола, — есть, конечно, доля правды. Я так долго копила в себе собственные мысли, а теперь, когда вы столь любезно слушаете меня, они прорываются, как вулкан.

Маркиз рассмеялся и подумал, что как для Олы он был первым мужчиной, с которым она могла поделиться, так и для него она первая женщина, интересующаяся всем в мире, кроме него.

Никогда еще в своей жизни он не говорил часами с женщиной, да еще столь привлекательной, и при этом в их разговоре не было ничего личного.

С Олой не было ни флиртующих взглядов, ни комплиментов, ни, самое главное, тех лукавых, остроумных double entendres[10], которые служили оружием соблазна у искушенных лондонских женщин.

Он пытался и не мог вспомнить ни одной беседы с Сарой, в которой они не затрагивали бы своих чувств, а он бы пылко не объяснялся ей в любви.

Маркиз теперь понимал, как хитроумно она манипулировала им, как возбуждала, а затем дразнила ложными надеждами, отказывая ему в его желаниях, чтобы «не рисковать репутацией».

И в то же самое время она развлекалась с другим.

Маркиз удивился, обнаружив, что и его уязвленная гордость, и гнев утихли еще до того, как он стал спокойно размышлять о том, что подумала Сара, когда он не приехал к ней на следующий вечер.

Он представил, как она ждала его, а потом, видимо, решила, что он не получил ее письма.

Сара ждала его и на следующий день, может быть, еще день, пока наконец не стала расспрашивать о нем, и, наверное, кто-либо сказал ей, что он провел ночь в Элвине и уехал на рассвете.

И тогда, думал он, если она не была дурой, как ему казалось, то, наверное, догадалась, что произошло, и поняла, что безвозвратно потеряла его.

«Надеюсь, что она расстроилась», — говорил он себе, чувствуя, что не испытывает больше желания отомстить ей.

Она вела свою игру и проиграла, как это было и будет у многих мужчин и женщин.

Впервые за все это время маркиз утешил себя:

«Благодарение Богу, что я, к счастью, узнал правду слишком поздно!»

Ему вовремя повезло, и он был за это благодарен Богу, как и за то, что Ола спасла ему жизнь, иначе, если бы не она, он, несомненно, погиб бы от рук бандитов.

За несколько дней до прибытия в Ниццу Ола уже могла самостоятельно выходить на палубу и чувствовала себя настолько хорошо, что не только обедала с маркизом в салоне, но и не ложилась до ужина.

— Гибсон мне строго наказал ложиться спать до того, как вы выпиваете ваш первый бокал портвейна, — сказала она маркизу, — поэтому, пожалуйста, не спешите с этим.

— Вы же знаете, Гибсону надо повиноваться, если дело касается вашего здоровья, — сказал маркиз с притворной серьезностью.

— Я это хорошо знаю, — ответила Ола. — Он с каждым днем все больше становится похож на мою няню, мне так и хочется отвечать: «Да, няня!» и «Нет, няня!».

Маркиз рассмеялся, и она быстро добавила:

— Но я не жалуюсь! Я понимаю, что, если бы на яхте не было Гибсона, меня бы не было здесь с вами.

— Он действительно удивительный человечек, — Он думает, что солнце и луна поднимаются и садятся специально для вас, — сказала Ола. — Он до того восхваляет вас, что я тоже преклоняюсь перед вашей значительностью.

— Вы заставляете меня смущаться, — зароптал маркиз, — я начинаю подозревать, что в ваших словах есть скрытый подвох.

— Видите, как вы отзываетесь обо мне, — поддразнивала его Ола. — Вы всемогущий, и я чувствую, что к концу путешествия я стану на вас молиться.

Она сказала это очень непринужденно.

Но маркиз уловил в ее взгляде внезапную озабоченность и увидел, как зарделись ее щеки. Он понял, отчего она загрустила: если она будет молиться, то, значит, лишь для того, чтобы он не посылал ее обратно к мачехе, что он легко мог сделать из Ниццы.

Он поколебался, будто хотел что-то сказать, но тут в салон вошел стюард, а потом уже не представилась такая возможность.

«Морской волк» вошел в гавань Ниццы ранним утром, и взору Олы предстали белые виллы и отели вдоль побережья, а над ними возвышались окаймляющие гавань холмы, за которыми вдали на фоне голубого неба вырисовывались остроконечные снежные вершины.

Все, казалось, излучало тепло и сияние, и она почувствовала себя так, будто Ницца радостно приветствует ее. Они еще не встали на якорь, а Ола уже любовалась пальмами, грациозными пушистыми тамарисками, олеандрами и, чего она больше всего ждала, желтыми мимозами.

— Я сейчас же хочу идти на берег! — восторженно воскликнула она.

Он не ответил, и она увидела, как он озабоченно нахмурился.

— Вы думаете, что это будет… неразумно? — спросила она.

— Я бы хотел сначала, — ответил он, — приглядеться, нет ли здесь кого-либо из знакомых. Вы знаете, что сейчас модный сезон в Ницце, и многие приезжают сюда. Мне бы не хотелось, чтобы вас смутила здесь какая-либо неожиданная встреча, пока мы не продумали наши дальнейшие планы.

— Да… конечно, — быстро ответила Ола.

Она поняла теперь, что им следовало бы раньше обсудить, что она будет делать дальше.

Но она была довольна пролетающими днями и не хотела затрагивать этот вопрос, кроме того, ей казалось, что маркиз был добр к ней лишь потому, что она была все еще слаба после ранения.