Танец с огнем - Весела Костадинова

Или может о том, как смотрит на нее? Насмешливо, иногда зло, с раздражением, но всегда — внимательно. А порой, словно ждет от нее что-то: может быть разговора — обычного, спокойного, человечного. Словно хочет, чтобы она спросила как прошел его день или поинтересовалась своей судьбой.

Или рассказать, как она молчит, а он тоскливо опускает глаза, так и не услышав от нее ни одного живого слова?

Или описать их ночи? Не такие частые, как в кошмарах первых месяцев, но странные, похожие на долгий, молчаливый ритуал. Он приходил без слов — иногда за полночь, иногда раньше, — ложился рядом поверх одеяла или сразу под него, и начинал с того же: сухие губы на ее виске, на шее, на ключице. Ласки становились все более откровенными — уже не осторожные, исследующие, а уверенные, знающие. Он экспериментировал: менял позы, как будто искал ту единственную, в которой ее тело наконец-то забудет про страх и просто ответит. Иногда ставил ее на колени перед собой — не грубо, а медленно, давая время привыкнуть к ощущению его ладоней на бедрах. Иногда ложился сзади, обнимая так крепко, что она чувствовала каждый рубец на его груди своей спиной. Иногда сажал ее сверху и просто смотрел — не отрываясь, не моргая, в полной темноте, которая надежно скрывала его лицо — пока она не начинала двигаться сама.

Или может написать, что все чаще ее тело начинало откликаться? Что порой острые волны жара накрывали ее с головой и она закрывала глаза, плача от понимания собственного падения. Ниже некуда. А он чувствовал, он улыбался — она знала это, даже не видя улыбки. И запоминал каждый момент, который заставил ее откликнуться на него. Изучал, приручал, как приручают волчиц. И она ничего не могла с этим сделать, понимая, что в один день, точнее в одну ночь сдастся полностью.

Что будет потом — она не знала. У нее потом не было.

Она не заметила, как белый лист бумаги покрылся быстрым, летящим почерком. Мысли, эмоции, желания вылились на страницу.

Которую она старательно уничтожила. Разорвала на части и сожгла в камине в бильярдной, даже не опасаясь уже, что он зайдет туда со стороны своего кабинета.

Лежала ночью, глядя в потолок и ругалась сама на себя.

Яров создавал видимость семейной жизни, а она участвовала в этом. И иногда забывала, где грань между его спектаклем и ее жизнью.

Через неделю она написала короткий рассказ. Ни о чем. Воспоминания о детстве, точно прочитанное когда-то «Вино из одуванчиков» Брэдбери. Перечитала, не понимая, к чему все это и снова поспешила в бильярдную. На этот раз рука дрогнула рвать лист, она просто смяла его и занесла руку над камином.

И была перехвачена другой рукой.

Он с силой сжал ее запястье, забирая комок бумаги. Сердце Даны заколотилось как бешенное, когда Яров развернул лист и, достав из кармана очки, внимательно вчитался в строки.

Захотелось ударить, отнять силой, она мысленно ругалась и на себя и на него, но ничего не сделала.

Он вздохнул, снял очки и посмотрел на нее.

— Разменять талант на дерьмо…. Дана… это надо было постараться, — и вернул ей лист, разворачиваясь и уходя обратно в кабинет.

Кровь бросилась в виски так сильно, что женщина, не выдержав, громко заматерилась.

После этого сожгла рассказ и не писала несколько недель.

А если и писала, то украдкой, в ванной, закрываясь, включая воду и четко отсчитывая десять минут. Пряча исписанные листы под ванной, в самом углу. Не хронику своего плена, а то, что у нее еще оставалось своего — сказки, которые когда-то придумывали они с мамой, сажая так нелюбимую ей рассаду на солнечном подоконнике. Сказки, которые она когда-то мечтала сохранить и читать своим детям. Они точно отпечатались у нее в памяти, ложась на листы бумаги ровными строчками. Перенося ее из ужаса повседневности в сказочные, далекие миры, неподвластные жестокости жизни.

Незаметно пролетел и декабрь.

Накануне Нового года Яров уехал из города. Просто взял и уехал, Дана все 31 декабря пробродила по второму этажу, вслушиваясь в звуки снизу, но ничего не услышала. Не приехал ни днем, ни вечером. И женщина даже не знала, что происходит.

До срока вступления ее в наследство оставались считанные дни. Что будет дальше — она не имела ни малейшего понятия. Когда Ангелина принесла ей праздничный ужин и бокал шампанского — едва не разревелась — это казалось горькой насмешкой над жизнью. Залпом выпила алкоголь, чтобы хоть немного на сердце стало теплее, но это не помогло. Разве что разболелась голова.

Она лежала в кровати, слушала праздничный эфир «Нашего радио» и позволила себе тихо плакать в подушку.

Перекрестки миров открываются с боем часов,

Слышишь ты голоса и тревожные звуки шагов,

О бетонные стены домов разбивается твой крик,

От желания уйти до желания остаться лишь миг.

Снова будет плыть за рассветом рассвет.

Сколько еще будет жить в тебе мир, которого нет?

И молчанье в ответ,

Лишь молчанье в ответ.**

Он вошел так же неслышно как обычно. Не включая света сел на ее постель, положив руку на плечо. Повернул на спину и вытер ее слезы губами, выпил их, касаясь поцелуями мокрых глаз. Встал и ушел, оставляя после себя только едва заметное тепло.

Дана не могла в это поверить. Не тронул. Не лег рядом. Просто ушел.

Приподнялась на локтях, вслушиваясь в глубокий голос Кипелова и тишину дома.

На столе что-то стояло.

Не одеваясь она спустилась босыми ногами на пол и подошла к столу, обнаруживая на нем подарочный пакет. Не удержалась, открыла, выкладывая содержимое на стол.

Большой, удобный блокнот в твердой обложке с золотым покрытием — не дешевый ежедневник, а настоящий, с плотной кремовой бумагой, которая приятно шуршала под пальцами. И футляр — узкий, бархатный, темно-синий. Внутри — ручка с золотым пером и ярко-фиолетовым камнем в огранке на колпачке.

Больше ничего.

* российский журналист и политический обозреватель, признанный "иностранным агентом"

** песня В.Кипелова "На грани"