Синдром счастливой куклы - Тори Ру

Мать причитала дурным голосом, когда отчим собрался «изгнать из меня бесов». Думаю, он бы попросту убил меня и обставил все как несчастный случай — его боялась вся станица, а безнаказанность развязала руки, но накануне я побросал в рюкзак пожитки и свалил через окно.

Повисает тишина, ее нарушают только мерные трели сверчка и знакомый мотив из советского фильма о поющей эскадрилье, который так любит папа.

— За три с лишним года я ни разу не пожалел, что сделал это. Я живу вольно — люди по своей сути добры и красивы, нужно только понять и подобрать к каждому ключ… в наших реалиях есть огромная потребность быть услышанным и раскрыть душу. Не корысти ради, но я помогал им, а они помогали мне — вписывали, кормили, делились знаниями и мастерством, давали подработку. Я знаю многих ребят во многих городах — жил в сквотах и на репетиционных точках, играл в группах, участвовал в уличных соревнованиях по скейтбордингу, и никто не выдал меня, хотя история с моим исчезновением, благодаря СМИ, была на слуху.

Когда Юра написал на странице, что «Саморезам» нужен музыкант, я знатно офигел — такой шанс представляется нечасто. Приехал сюда и… завис на карантине. Пару недель не было возможности пообщаться с ним лично. И пусть я ошибся в нем, но когда-то, сам того не ведая, он помог мне многое переосмыслить, а судьбе надо возвращать долги. Осталась главная мечта — записать свой трек и доказать себе, что ублюдок с дробовиком ошибался… Но даже если не получится — я все равно счастлив. Здесь хорошие люди. Здесь есть ты…

— Можно тебя обнять? — выдавливаю я сквозь слезы и стираю их рукавом. Ярик кивает.

Подаюсь к нему, обхватываю шею, зарываюсь носом в обалденно пахнущий ворот толстовки, глажу спину. Он чуть слышно шипит, но смыкает руки на моей талии и кладет подбородок мне на плечо.

Мы сидим молча и слушаем прерывистое дыхание друг друга — долго-долго, и мне кажется, что мы превратились в единый организм с одной на двоих горькой кровью.

— Что с твоей семьей? — шепчу я, и его шепот щекочет ухо:

— Этой зимой отчим умер — пьяным в хлам влетел в отбойник на своем джипе.

— А мама?

— Мама… знает, что я жив.

— «Синдром счастливой куклы». Песня о тебе…

— Да. Надо мной издевались. Меня ломали. Но временами я становился частью этого, и мне даже нравилось: посиделки на лесной поляне, убранство церкви по праздникам, голоса, сливавшиеся в унисон во время молитвы, вкус запеченной дичи, убитой отчимом. До сих пор я просыпаюсь ночами в холодном поту и никак не выберусь из эмоциональной ямы. Иногда режусь… Остаюсь этой куклой и боюсь высоко поднять голову.

— Если все позади, почему не вернешься? — спрашиваю у него и у себя самой, и знаю наперед, какой ответ прозвучит.

— Это будет моим самым смелым и самым дебильным поступком. Или жестом отчаяния. Там, дома, я попаду в эпицентр своих кошмаров и либо окончательно сойду с ума, либо перерожусь и стану гребаным сверхчеловеком, которому неведом страх.

***

Весь путь до дома я захлебываюсь от слез и уже не пытаюсь бороться с ними. Завтра я проснусь опустошенной и опухшей с желанием взять всю боль Ярика на себя и осознанием своей бесполезности — я услышала его, но что я могу?

Медленно поднимаюсь по бетонным ступеням, поворачиваю в замке ключ и зажигаю в тесной прихожей свет.

Ярик прикрывает дверь, разувается и проходит вперед, его толстовка в пыли и местами порвана, через прорехи виднеется грязная футболка.

Избавляюсь от обуви, нагоняю его и осторожно трогаю за плечо:

— Сними, это нужно постирать.

— Я сам. — Ярик на ходу стягивает их через голову, комкает и направляется в ванную. Его спина представляет собой сплошной красно-фиолетовый синяк…

— Ох… — Я отшатываюсь, налетаю на стену и судорожно соображаю, как ему помочь: — Сейчас поищу обезболивающее!..

— Мне нормально, — заверяет он и широко улыбается, хотя губа дергается от тика. — Если я чувствую боль, значит, все еще живу.

21

По потолку ползут черные тени, надушенный ветер задувает в приоткрытую форточку, луна идет на убыль, но все еще пялится с неба огромным немигающим глазом, мешая уснуть. Считаю гулкие удары сердца, не двигаюсь и дышу через раз, чтобы ненароком не спровоцировать скрип или шорох.

После крепких объятий на трубах я ощущаю себя оторванной от чего-то целого, родного и нужного и, сколько ни прижимаю к себе подушку, покоя не нахожу.

Ярик тоже не спит — пару секунд назад голубой луч его фонарика лизнул пол в дверном проеме и ускользнул в прихожую.

В голове гудит…

Рассказ о страшном прошлом шокировал меня, выбил из колеи, но вместе с тем и встряхнул, высвободил наружу давно забытые эмоции, и я умираю от желания облегчить его страдания.

Было бы классно избавить его от всего, что тревожит, сделать обычным парнем с обычными повседневными заботами, но тогда он перестанет быть собой…

Он красивый, как небо, спокойный, как море, надежный, как стены. Он окружил меня любовью всего мира, ни разу не заговорив о ней. И я признаю поражение: на самом деле здесь и сейчас я умираю от другого желания — преступного, опьяняющего, жгучего.

Душу сковывает ужас, а уставшее тело — легкая судорога, я потягиваюсь до разноцветных звездочек в глазах, надавливаю кулаком на живот, но легче не становится.

Я хочу его, как ненормальная. Хочу, чтобы ему было хорошо. Хочу, чтобы хорошо было мне.

Приказываю себе держать глаза закрытыми, но мысли о его умопомрачительном парфюме и безбрежном океане пережитой им боли выталкивают за грань помешательства.

Я люблю его. И его боль…

Стаскиваю впившееся в безымянный палец кольцо и осторожно кладу на тумбочку — оно год служило обществу доказательством моей нормальности, но для меня не означало ничего.

Теперь мне плевать на мнение окружающих, и я вот-вот решусь на самый странный и смелый поступок в жизни — отброшу одеяло, сомнения и стыд и пойду к нему.

Нельзя. Черт, да нельзя же!..

Ярик не станет переходить черту, зато я продемонстрирую свою распущенность и подведу Юру — несмотря на вчерашнюю выходку, он все еще является для меня родным человеком. Он верит, что