Дитя огня - Юлия Крен

– Точильный камень! – громко объявила Герлок. – Почему он свалился оттуда?

Герлок могла возмущаться из-за человеческого легкомыслия и небрежности, но была слишком бесхитростной, чтобы поверить в злой умысел убийцы.

– Вовсе нет! – возразила она. – Для чего кому-то желать твоей смерти? Очевидно, это всего лишь нелепая случайность. Там, наверху, постоянно ходят воины. Вероятно, этим точильным камнем они точили мечи, потом забыли о нем, а кто-то споткнулся о него, даже не заметив, что натворил.

Матильду пробрала дрожь. Она думала о склонившейся над ней темной фигуре в лесу, о серебряном блеске ножа, о холодном лунном свете… Она думала об убитых сестрах в монастыре Святого Амвросия, об укрытии среди соломенных снопов и о страхе сгореть заживо. Она думала о приказе воина.

«Найдите ее!»

Кто-то хочет ее убить. Кто-то все еще хочет ее убить.

Но один человек отвел от нее опасность в тот раз и сделал то же самое сегодня.

Арвид…

– Кто тот мужчина, который спас меня? – спросила Матильда, все еще сомневаясь, что может доверять своим растревоженным чувствам.

Герлок снова подошла к ней. Толпа рассеялась.

– Это был монах… Один из многих, которыми окружает себя мой брат. Ты же знаешь, – она закатила глаза, – Вильгельм такой набожный, он молится днем и ночью.

– А как его зовут?

Герлок неуверенно пожала плечами:

– Мне кажется, он пришел из Жюмьежского монастыря еще несколько лет назад.

– Может быть, его зовут Арвид?

Герлок снова пожала плечами:

– Может быть.

Хотя Матильда не знала наверняка, но почему-то была уверена в том, что видела именно Арвида. Он живет в замке графа Вильгельма, причем уже несколько лет. Он всегда был рядом, но ни разу не попытался с ней заговорить. И сегодня он хоть и спас ей жизнь, но сразу же сбежал, как и тогда в Фекане.

Теперь Матильда дрожала уже не оттого, что кто-то хотел ее убить. Она дрожала от разочарования и злости.

Спрота давно поняла, что изменить людей невозможно, но ей было любопытно за ними наблюдать.

В случае с Матильдой удовлетворить это любопытство оказалось непросто. Спрота не знала более замкнутого человека, чем эта девушка. Матильда была не просто молчаливой и стеснительной – она упорствовала в своем желании отгородиться от окружающих. Сегодня юной послушнице впервые не удалось скрыть свои переживания. На ее обычно таком невозмутимом лице отражались чувства: волнение и возмущение, обида и страх. Если бы она говорила, у нее наверняка дрожал бы голос, но, как это часто бывало, болтала Герлок. Она рассказала о тканевом рынке в Байе, о несчастном случае, который едва не произошел с Матильдой, о мужчине… нет, о монахе, спасшем ей жизнь. С тех пор как Матильда его увидела, она не может прийти в себя.

Наконец послушница не сдержалась:

– Конечно же, я пришла в себя!

В ее голосе слышалась обида.

– Оставь нас наедине, – попросила Спрота Герлок, и та почему-то не стала возражать. Возможно, она была слишком взволнована или же просто хотела рассмотреть свои покупки.

Спрота взглянула на Матильду.

– Несчастный случай? – с сочувствием спросила она.

– Вряд ли это произошло случайно…

Матильда отвернулась, но потом, запинаясь, стала рассказывать. По мнению Спроты, ее рассказ вышел несколько путаным. Девушка говорила о своем прошлом, о своем происхождении, о бретонском и датском языках, которыми владела, но не знала, кто ее им обучил, о неизвестности, которая отравляла ей душу… и, как сегодня выяснилось, побуждала кого-то желать ее смерти.

Не то чтобы Спрота ей не верила. О том, что на земле есть люди, желающие ближнему не добра, а зла, она узнала давно. Просто она привыкла не обращать на это внимания.

– А тот мужчина, который тебя спас? – тихо спросила Спрота.

– Он другой.

Матильда сжала губы, ее лицо снова приобрело невозмутимое выражение, и на мгновение, на одно короткое мгновение Спроте показалось, будто она смотрит в зеркало. Женщина вспомнила о тех временах, когда еще не умела принимать людей такими, какие они есть, и довольствоваться тем, что жизнь бросает ей под ноги. О временах, когда она была юной девушкой, сначала дочерью представителей древнего рода, уважаемых бретонцев с обширными земельными владениями, а потом дочерью беглецов, которые так и не смогли смириться с тем, что должны умереть на чужбине. В отличие от Матильды, упомянувшей о тайне своего происхождения, Спрота всегда знала, кто ее родители, однако никому из них это знание не помогло. Они лишились своей родины и не могли вернуться, сколько бы ни предавались воспоминаниям и тоске по ней. Лучше было отрицать эту тоску, душить воспоминания, смириться с потерей родины и искать себе новую.

– Не думай о тайнах и о явлениях, которым ты не можешь найти объяснение, – посоветовала Спрота Матильде, – это давит на тебя и клонит к земле, а когда ты со сгорбленной спиной ходишь по миру, ты совсем его не видишь.

– Но что, если кто-то действительно хотел меня убить?

– Ты еще жива.

В своей жизни Спрота часто успокаивала себя этим «еще». Они с родителями были еще живы после побега. Ее семья была еще достаточно влиятельной, чтобы удостоиться знакомства с графом Вильгельмом. Она сама была еще довольно молодой и красивой, чтобы ему понравиться. До сих пор только она родила ему сына, поэтому все еще оставалась его конкубиной и могла видеть, как растет Ричард. Возможно, когда-нибудь все изменится. Возможно, Вильгельм ее прогонит, женится на девушке из знатного франкского рода, станет отцом сыновей, рожденных в браке, или уйдет в монастырь. Но переживать из-за этого было еще рано.

– А если этот человек завтра попытается снова… – начала Матильда.

– Если он попытается завтра, то по крайней мере сегодня ты в безопасности, – сказала Спрота. – Воспользуйся этим днем. Бери то, что можешь получить, и не требуй большего. Я всегда так жила, и посмотри, кем я стала.

Наконец Матильда подняла глаза. Казалось, она снова обрела спокойствие, в то время как сама Спрота его внезапно потеряла. Она спрашивала себя, кого на самом деле видит Матильда, когда смотрит на нее? Хладнокровную умиротворенную женщину, которая может найти подход к каждому человеку и справиться с любой трудностью? Или все же ту печальную девушку, которая, прежде чем свыкнуться со словом «еще», всегда хотела получить больше, а именно больше любви Вильгельма, особенно в их первую ночь – страстную ночь блаженства, когда она надеялась обрести в его объятиях новую родину. Но в этих объятиях Вильгельм держал ее недолго: он слишком рано поднялся, помолился и попросил прощения за грех, совершенный с ней, Спротой. Тогда она почувствовала себя уже не любимой, желанной и защищенной, а такой озябшей, одинокой и безродной, как никогда в жизни.